Вячеслав Молотов. От революции до Перестройки.

В 1960 году Молотов вспоминал о своих метаниях после исключения жены из партии: «Передо мной встал вопрос – восстать против грубой несправедливости Кобы (Сталина) и пойти на разрыв с ЦК или протестовать, защищая честь жены, но покориться ради того, чтобы, по крайней мере, в дальнейшем продолжать борьбу внутри партии и ЦК за правильную политику партии, за устранение явных и многим не видных ошибок, неправильностей и – главное – за такую линию партии, которая опасно, во вред интересам дела коммунизма, искажалась со стороны зазнавшегося Кобы и поддакивавших ему, прости господи, „соратников“… У меня было мало сил, чтобы открыто восстать против Кобы, что было бы необходимо при других, более благополучных для такого дела условиях. В окружении Кобы я не видел людей, которые могли бы возглавить такое дело, т. к. другие были не сильнее меня». Вот, оказывается, ради чего Вячеслав Михайлович приносил в жертву свои отношения с женой – ради «борьбы внутри партии» против сталинских порядков. Великая миссия. Правда, ни до, ни после этого Молотов ничего такого против позднесталинского курса не предпринимал, сохранял полную лояльность вождю. Так что мотивы его поведения в отношении попавшей в опалу жены более убедительно характеризуются дальше: «При этом я, конечно, чувствовал и понимал, что несправедливость и тяжкие репрессии в отношении Полины являются еще одной попыткой подкопаться под меня самого, расправиться прежде с самым близким мне человеком, а потом, через какое-то время, и со мной. Все шло к этому, и я смотрел правде в глаза»[1127]. Вот это верно – предстоящий арест Жемчужиной мог обрушить карьеру Молотова и был еще одной сталинской проверкой. Останется ли «Молотштейн» преданным даже после такого испытания? Вячеслав Михайлович отреагировал «правильно».

В письме к Сталину 20 января 1949 года Молотов признал: «При голосовании в ЦК предложения об исключении из партии П.С. Жемчужиной я воздержался, что признаю политически ошибочным. Заявляю, что, продумав этот вопрос, я голосую за это решение ЦК, которое отвечает интересам партии и государства и учит правильному пониманию коммунистической партийности. Кроме того, признаю свою тяжелую вину, что вовремя не удержал Жемчужину, близкого мне человека, от ложных шагов и связей с антисоветскими еврейскими националистами, вроде Михоэлса»[1128]. Да и не жена она мне больше.

Что же, испытание он выдержал. Но и прежнего доверия к Молотову быть не может – ведь в условиях ожесточенной Холодной войны он позволял себе трепать языком о важнейших вопросах внешней политики, замешан в лоббировании крымско-еврейского проекта. Да и раньше проявлял «виляния». Опыт его пока можно использовать, но не на таком ответственном посту, как министр иностранных дел.

Жемчужину вызвали в ЦК 21 января, там арестовали и отправили на Лубянку. Эту тему Молотов не обсуждал даже со Светланой. Как водится, арест Жемчужиной потянул за собой целую гроздь «подельников» – ее брат А. Карповский (его тоже видели в синагоге в 1945 году), сестра Р. Лешнявская, племянники С. Голованевский и И. Штейнберг, сотрудники – главный инженер Главного управления текстильно-галантерейной промышленности Минлегпрома В. Иванов, секретарь А. Вельбовская, начальник отдела кадров Минлегпрома С. Мельник-Соколинская, начальник отдела поставок Министерства рыбной промышленности М. Карповский, старший инспектор отела поставок Министерства пищевой промышленности Е. Левандо. Их избивали. Лешнявская и Карповский умерли в тюрьме, Иванова разбил паралич[1129].

Дело Жемчужиной разрабатывалось в связи с расстрельным делом ЕАК, что было смертельно опасно. На допросах она подробно описывала встречи с Михоэлсом, отрицая помощь в его «сионистской деятельности». Ей пришлось признать, что однажды передала письмо Михоэлса Молотову, но сделала это через секретариат Совета министров, так как Молотов был за границей. О чем письмо – не знала. Следователь Жемчужиной не поверил, кричал «Снова лжете!»[1130]

Следствие прошлось жесткой щеточкой по всей жизни Полины Семеновны от поведения на Украине при Деникине до якобы навязывания сотруднику интимной близости. Эту версию она отвергла с гневом: «Я всегда считала Ивана Алексеевича легкомысленным человеком, о чем ему неоднократно говорила в глаза, но я никогда не думала, что он окажется подлецом»[1131].

Основные претензии касались скорее злоупотреблений служебным положением, чем государственных преступлений. «Незаслуженное премирование сотрудников» – это не членство в шпионской организации. Также Жемчужина призналась в сердобольной «опеке родственников арестованных врагов народа». Давала деньги дочерям своих арестованных знакомых Слезберг и Серебряковой[1132].