Вячеслав Молотов. От революции до Перестройки.

Теперь у Хрущева и Микояна были развязаны руки по югославскому вопросу. Микоян формулировал: «Отменить неправильные положения в решениях Коминформа. Поручить подготовить компартиям предложения об отмене неправильных оценок». Но Молотов продолжал упираться: «В 1948 году югославы отошли от позиции народной демократии на путь буржуазно-националистический. Югославы пытаются ослабить наш лагерь». Микояну было, что ответить: «Капиталистический класс не восстановили, кулака ограничили. Отход больше идеологический, контроля США в Югославии нет». Хрущев считал, что есть надежда договориться с югославами по партийной линии[1352]. При обсуждении 23 мая Молотову удалось добиться лишь включения в директивы положения о том, что КПСС оставляет за собой право на критику СКЮ. Коллеги не приняли даже его предложение добиваться отказа от преследования сторонников СССР в Югославии. Это ведь вмешательство во внутренние дела. Нельзя же симметрично гарантировать отказ от преследования титоистов в СССР.

Молотов считал: «Совместное коммюнике по партийной линии неприемлемо», он даже требовал исключить из директив утверждение, что «с Югославией мы можем сотрудничать более тесно, чем с капиталистическим государством». Молотов высказался в духе черно-белой картины мира, без полутонов: «Какое же государство Югославия? Другого нет государства (пролетарское и буржуазное)». Также Молотов раскритиковал речь, которую должен был произнести Хрущев. Вячеслав Михайлович был недоволен, что «все берется на себя» – то есть ответственность за разрыв 1948 года. Но Микоян и Маленков заступились за речь, тем более, что на себя нынешний Президиум ответственности не брал – планировалось свалить все даже не на Сталина, а на Берию и Абакумова. Маленков считал, что нужно «освободиться от своих слабостей сразу»[1353]. Молотов понимал, что в этом случае могут освободиться и от него, как главного из виновников разрыва с Югославией, оставшегося в советском руководстве. Учитывая его роль в тех событиях, в Белград Вячеслава Михайловича решили не брать.

26 мая, прибыв в Белград, Хрущев выступил на аэродроме с речью, в которой показал югославским лидерам, что считает их товарищами. Была оглашена принятая Президиумом ЦК КПСС формула: «Мы искренне сожалеем о том, что произошло, и решительно отметаем все наслоения этого периода. Со своей стороны к этим наслоениям мы с несомненностью относим провокаторскую роль, которую сыграли в отношениях между Югославией и СССР ныне разоблаченные враги народа – Берия, Абакумов и другие. Мы обстоятельно изучили материалы, на которых основывались тяжкие обвинения и оскорбления, выдвинутые против руководителей Югославии. Факты показывают, что эти материалы были сфабрикованы врагами народа, презренными агентами империализма, обманным путем пробравшимися в ряды нашей партии»[1354].

Обида, нанесенная югославам, была глубока, растопить лед было тяжело, но Хрущев старался. Откровенный по форме разговор Никита Сергеевич начал уже в автомобиле, на котором с Тито ехал из аэропорта. Хрущев и другие члены делегации на переговорах жаловались Тито и его товарищам, какая обстановка сложилась при Сталине, что им пришлось претерпеть. А теперь другие времена, нечего дуться, давайте мириться. Но «оголяться перед врагом» по поводу Сталина Хрущев не хотел, тем более, что Сталин был «гениальным человеком». Хрущев то критиковал югославские идеологические позиции об отмирании государства, то лояльно высказывался о рабочих советах. Ему было важно через панибратство и показную откровенность (которая не мешала держаться фантастической версии об ответственности Берии, а не Сталина и Молотова за конфликт) вовлечь Тито в их братство «социалистического лагеря». Но югославские лидеры определенно заявили, что в лагерь больше не хотят, а улучшать отношения на прочной экономической основе – готовы[1355]. 2 июня была принята правительственная декларация двух государств. Стороны отметили сходство в их миролюбивом внешнеполитическом курсе и анонсировали дальнейшее сближение. Оно проявилось в серии соглашений, прежде всего экономических и культурно-гуманитарных, заключенных во второй половине 1955 – первой половине 1956 года.