Вячеслав Молотов. От революции до Перестройки.

1 мая 1970 года Жемчужина скончалась от онкологии. Последние месяцы она лежала в ЦКБ, а Молотов регулярно ее навещал. На похороны Полины Семеновны пришли Микоян, Булганин, Аросева и множество других друзей и знакомых. После смерти Жемчужиной Молотов говорил о ней: «Мне выпало большое счастье, что она была моей женой. И красивая, и умная, а главное – настоящий большевик, настоящий советский человек. Для нее жизнь сложилась нескладно из-за того, что она была моей женой. Она пострадала в трудные времена, но все понимала и не только не ругала Сталина, а слушать не хотела, когда его ругают, ибо тот, кто очерняет Сталина, будет со временем отброшен как чуждый нашей партии и нашему народу элемент»[1684]. В этих словах Вячеслава Михайловича чувствуется не только самооправдание за свое поведение «в трудные времена», но и попытка примером жены примирить свой сталинизм и жестокость сталинской системы даже в отношении ее адептов, не говоря о других советских людях.

Молотов остался на попечении домработницы Татьяны Тарасовой и племянницы жены Сарры Михайловны Голованевской[1685].

Беспартийного ветерана партии приобщили к некоторым номенклатурным привилегиям в снабжении. Лечился Молотов в ЦКБ, отдыхал в санаториях «Подмосковье» или «Русь». Молотов рассказывал знакомым: «У меня есть карточка на покупку продуктов, это значит – обед, ужин в кремлевской столовой. Шестьдесят я плачу в месяц. Таня ходит каждую неделю и берет там продукты в счет обеда и ужина – сухим пайком. Конечно, он стоит гораздо больше, чем шестьдесят рублей, по крайней мере, раза в два стоит больше. Вот мы сегодня угощали за счет пайка.

Меня устраивают на 26 дней в санаторий. Я имею возможность попасть в больницу, в Подмосковье, в загородную такую больницу. Я был в этом году, в прошлом году там был. Был в санатории, а потом там у меня дела ухудшились, я в больницу переехал. Езжу ежегодно в профилактическом порядке или в больницу, или в санаторий»[1686]. В.А. Никонов рассказывал об этом: появились «„талоны на диетическое питание“. Они представляли собой небольшую белую книжечку, в которой было 30 страничек, разделенных посредине перфорацией. На верхней части было написано „обед“ за такое-то число, на нижней – „ужин“. По этим талонам в специальной столовой, которая располагалась в красивом особняке во дворе кремлевской больницы на улице Грановского, дом 2 (доступ к особняку закрыт до сих пор), обладатель книжицы мог пообедать и поужинать, при этом соответствующие талоны отрывались. Не помню, чтобы кто-то из нашей семьи там хоть раз обедал или ужинал. Зато на талоны можно было взять энное количество сосисок, докторской колбасы, а то и деликатесов – вплоть до икры. Самым большим деликатесом считалась вобла»

[1687].

В 1975 году пенсию повысили до 300 рублей, что по советским меркам было большими деньгами. И это не все: «Позвонил управделами Совета Министров Смиртюков: вам повышают пенсию, во-вторых, дачу ставят на государственное обеспечение. Таню перевели на государственную оплату. Она теперь получает, наверное, больше, чем я. И я ей плачу, как и платил. Дачу освободили от оплаты. Это рублей сто двадцать, по крайней мере, ежемесячно. Все сняли. Я спросил, с чем это связано. Мы друг друга знаем хорошо. Я вижу, что ему неловко. Я ему второй вопрос: „А кого это касается?“ Он: Кагановичу тоже повышают. Пенсию повысили. А он, бедный, в даче нуждается, он одинокий, больной. „На него это не распространяется“. А еще, мол, кого? „Маленкову мы не повысили“. – „А почему?“ – „Он моложе вас. Он позже ушел на пенсию“.

Посуду мне дали на дачу. Таня считается поварихой. Она меня тоже поставила в оборот: „Я ведь за ваш счет питаюсь“. А я: „Все остается по-прежнему“.

Она хорошая. Случайно попала к нам. У других работала. Только в двух местах, в одном шесть, в другом восемь лет. Ее освободили там, бывший хозяин перешел на пенсию, а пенсии не хватает…»[1688] Денег у Вячеслава Михайловича стало больше, чем он мог потратить. Для него наступил персональный коммунизм. От щедрот государства можно было даже дарить внуку Славе 100 рублей на День рождения.

В.А. Никонов вспоминает: «У Молотова была довольно стандартная диета. На завтрак, как правило, творог с протертой смородиной, гречневая каша с молоком. На обед из обязательной программы были селедка, винегрет. Суп мог быть разный – борщ, щи. И какое-то мясное или рыбное блюдо. За обедом позволял рюмку-другую (именно рюмку) вина. Или коньяка, о котором шутил, что народ пьет его устами своих лучших представителей»[1689]. Курил сигареты «Новость».