Вячеслав Молотов. От революции до Перестройки.

Памятуя о формальных мотивах отставки Рыкова, Молотов начал с сокращения и упрощения аппарата Совнаркома и разгона специалистов, окружавших Рыкова. Но без постоянных обсуждений и совещаний, за которые упрекали Рыкова, советская система управления действовать не могла, и Молотов тоже отличался склонностью к ним. Микоян вспоминал: «…он был негибким, неоперативным, любил длительные совещания, где сам мало говорил, думаю, потому что он заикался, а это его угнетало, но он любил всех выслушать»[386]. Только теперь советовались не столько со специалистами «старой школы», сколько с влиятельными чиновниками, директорами и затем уже специалистами – часто нового поколения, только осваивавшими новое дело. Хозяйственной команде Молотова предстояло осуществить невероятные свершения первой пятилетки.

1. Экономический штурм

Список основных строек Первой пятилетки звучал как гимн трудовому подвигу рабочих и организационной мощи партии в целом и Молотову в частности: Днепрогэс, Нижегородский и Московский автомобильные, Сталинградский и Челябинский тракторные, Магнитогорский и Кузнецкий металлургические, Уральский и Краматорский машиностроительные заводы, Туркестано-сибирская железная дорога… По официальным данным, за первую пятилетку было построено и пущено более 600 предприятий. Впрочем, практически на любой новостройке за фанфарами пуска крылось множество проблем, которые мешали запустить производство на мощность, хотя бы близкую к проектной.

Отношение незавершенного строительства к общему объему капиталовложений выросло в 1929–1932 годах с 31 % до 76 %[387]. Ритмичному вводу в строй новостроек пятилетки мешали и свойства бюрократического управления экономикой с несогласованностью решений различных учреждений, и несовершенство бюрократического планирования. «Анархия производства» (то есть несогласованность и неразбериха) на советских стройках была куда больше, чем в развитых капиталистических странах, что поражало западных специалистов. Молотов не препятствовал ведомственной конкуренции. Они со Сталиным «гнали коней», чтобы получить высокие формальные показатели, которые можно было предъявить партии и затем уже заняться упорядочиванием полученных результатов.

Недостатки планирования, руководства и квалификации рабочей силы (вчерашних крестьян) компенсировались штурмовщиной. Так, на Магнитке доходило до непрерывного труда 36 часов подряд[388]. Потом такие методы будут прославлять как «стахановские» в честь рабочего А. Стаханова, в 1935 году перевыполнившего норму более чем в 14 раз и ушедшего на повышение, оставив рабочим завет трудиться интенсивнее. Ни о какой ритмичной работе в таких условиях не могло идти и речи – после такого «трудового штурма» рабочие должны были приходить в себя длительное время. Но их можно было заменить новыми толпами неопытных выходцев из деревни.

Положение рабочих и большинства горожан было тяжелым, но в деревне оно было просто бедственным. Миллионные массы двигались из деревни в города, из одних городов – в другие, на стройки пятилетки, в ссылку. Между переписями 1926 и 1939 годов городское население выросло на 18,5 млн человек (на 62,5 %), причем только за 1931–1932 годы – на 18,5 %[389]. Количество «ртов» в городах увеличивалось, а рабочих рук на селе – сокращалось. Чтобы избежать неконтролируемого наплыва масс в города, было запрещено несанкционированное перемещение по стране. Постановление ЦИК СССР и СНК СССР 17 марта 1933 года предписывало, что колхозник мог уйти из колхоза, только зарегистрировав в правлении колхоза договор с тем хозяйственным органом, который нанимал его на работу. В случае же самовольного ухода на заработки колхозник и его семья исключались из колхоза и лишались, таким образом, средств, которые были заработаны ими в колхозе. Одновременно развернулась паспортизация, которая обеспечила права передвижения (также ограниченные пропиской) только горожанам. Милиция получила право высылать из городов крестьян и препятствовать самовольному уходу из деревни[390].

От объемов изъятия продовольствия у деревни зависело прокормление стремительно растущего городского населения (возмущение которого могло нести более серьезную угрозу власти, чем возмущение деревни), обеспечение рабочих на стройках пятилетки и получение валюты от экспорта, на которую можно было приобрести технологии. Хотя в структуре экспорта на первый план вышли нефть и лес, внутри страны наращивание поставок хлеба было остро необходимо из-за роста городов и строек. На пленуме ЦК ВКП(б) 30–31 октября 1931 года нарком снабжения Микоян настаивал: «Вопрос не в нормах, сколько останется на еду и пр., главное в том, чтобы сказать колхозам: „в первую очередь выполни государственный план, а потом удовлетворяй свой план“»[391]. Это была формула голода.