Видеодром. Главные режиссеры мирового кино

Основная экзистенциальная пропасть между Феллини и Пазолини в том, что первый — по первой профессии художник, мыслящий картинками, а Пьер Паоло — писатель, мыслящий совершенно другими категориями. И всё это, собственно, вылилось в их кинематографии.

Стихи Пазолини до сих пор учат в итальянской школе. Он даже в СССР был издан в «Молодой гвардии» и ездил в 1958 году по приглашению Союза писателей на конференцию по поэзии. Хотя его первый фильм был снят только спустя три года.

Я — сила Прошлого.

Лишь обычаям отдаю я любовь.

Произрастаю из руин, из церквей,

из расписанных алтарей, городков,

затерянных в Преальпах и Апеннинах,

где жили братья.

(Перевод А. Петровой.)

Это стихотворение звучит в киноальманахе «РоГоПа» (Росселлини, Годар, Пазолини) 1963-го в его киноновелле «Овечий сыр», которую обвинили в богохульстве. Такое обвинение в католической Италии в то время — это, между прочим, путь на скамью подсудимых. И подобные обвинения будут выдвигаться против ППП всю его карьеру. Потому что он всю жизнь — в книгах, стихах и в кино — будет постоянно развивать свою противоречивую концепцию о связи коммунистических идей и христианства. Обжигаясь, плюясь и отскакивая. Он прорабатывал это с такой трагической страстью, накал которой делает его одним из самых интересных мыслителей Европы XX века.

А начинал-то Пазолини, по самой послевоенной итальянской киномоде, с неореализма: фильм про сутенёра-неудачника «Аккатоне» он снял по собственной повести «Жестокая жизнь». Феллини, который с ним собирался работать над фильмом, увидев материал, тут же слился. Зато нанявшийся к нему ассистентом режиссёра некто Б. Бертолуччи стал одним из самых знаменитых и, как говорят московские политики, «субстантивных» режиссёров в мире.

На удивление, Пазолини не стал заказывать музыку у Нино Роты или у Морриконе, а сразу выступил по классике — И. С. Бах в обработке Карло Рустикелли. Классическая музыка и классическая живопись — вообще его конёк. Он, между прочим, учился истории искусства в Болонье и глубоко погрузился в Мазаччо и Понтормо — невероятно христианских живописцев. Вряд ли антихристианский исследователь мог бы так увлечься этой темой.

Так что и далее он не смог скрыть свою дикую для стороннего наблюдателя, но органическую для него самого смесь христианских и коммунистических догматов в душе.

И тут выходит такой режиссёр, как Мауро Болоньини, который снял фильм «Либера — любовь моя», посвящённый идее бессмысленности борьбы с фашизмом: «потому что это не строй и не режим, а сущность самих людей». И чего бы люди ни прокламировали на своих майках и кепках, всё обращается, собственно, фашизмом. Что мы и наблюдаем в последнее время особенно активно — со всеми проснувшимися движухами типа гретытунберг, или BLM, или радфема.

К моменту, когда опять начались уличные массовые беспорядки в Италии — «борьба мелких буржуа против крупных буржуа», как скажет потом Пазолини, — сам режиссёр прошёл через «Мама Рома» (1962) — остатки неореализма, Вивальди и вундеркинд Хоселито, поющий «Цыганскую скрипку» в саундтреке. Главное же — кадры фильма живо напоминают ту самую христианскую живопись, которую он изучал. А это несколько противоречит канонам неореализма, который весь из себя фальшивый видеоблог с человеческой помойкой.

Понятна позиция Пазолини относительно католицизма, в рамках которого он — открытый гей — институционализированный грешник без права переписки. Тут сильно задумаешься — и о вере, и о жизни, и о смерти.

Кстати, именно его гомооткрытость, наверное, и подарила нам счастье не видеть его страданий в его фильмах — его ориентация вообще никак не влияет на художественную ценность произведений. Это вам не Феллини, который вытеснял свои комплексы на экран, принижая артистический жест до уровня согнутого локтя. Паоло — чистый, не замутнённый земными генитальными страданиями мыслитель и художник. Трагедию человека он видит и показывает универсально. От слова Universe. А не от слова «двустволка».

И тут ему в 1962 году пришлось прочесть весь Новый Завет в номере гостиницы, где он был буквально заперт. Коммуниста-атеиста перепахало. «Иоанн был слишком мистичен, Марк слишком прост, а Лука слишком сентиментален». Поэтому он решил ставить Евангелие от Матфея.

От неореализма в Евангелии остались только непрофессионалы в кадре: писательница Наталья Гинзбург, философ Агамбен и прочая тусовка. В саундтреке, конечно же, Моцарт с Бахом (естественно, «Страсти по Матфею»). Но. Тут же классик блюза Слепой Вилли Джонсон, Одетта, которая поёт Sometimes I Feel Like a Motherless Child, что буквально через пяток лет прозвучит на «Вудстоке». На словах Христа (Энрике Ирацоки, который потом почти нигде и не снимался) о «ловцах человеков» вообще звучит кантата из «Александра Невского» Прокофьева. Естественно, по-русски.

Израиль не понравился гроссмейстеру — «тут всё коммерциализировано», поэтому снимать стали в Базиликате и Таранто. Да и какая разница? У русских вообще верба, а не пальма — кому это мешает верить?