Владетельные князья Владимирских и Московских уделов и великие и удельные владетельные князья Суздальско-Нижегородские, Тверские и Рязанские. Великие

Мы сказали, что Василий Васильевич отправил посла к Шемяке с предложением отпустить Софью Витовтовну, после чего возвратился в Москву (17 февраля 1448 г.). Шемяка на думе со своими боярами нашел бесполезным держать в плену мать великого князя и отпустил ее. Но что ему оставалось делать? Или бесприютно скитаться, или примириться с великим князем, хотя бы и только внешне. Шемяка, а с ним и князь Можайский, решились на последнее. Они обратились к посредничеству Михаила Андреевича Верейского и Василия Ярославича Серпуховского, бывших в хороших отношениях с великим князем, и заключили с ними, так сказать, в счет будущего договора с великим князем перемирие: «уговев Петрова говенья неделю», как сказано в перемирном договоре, они целовали к меньшей братии крест на том, что будут бить челом великому князю, а тот должен будет их пожаловать — принять в любовь и дать им их отчины. Шемяка отказывался в пользу великого князя от Звенигорода и Вятки, от Углича, Ржева и Бежецкого Верха, а князь Можайский — от Козельска, Алексина и Лисина. Кроме того, Шемяка и князь Можайский должны были помириться с Борисом Тверским, так как тот был с великим князем «один человек». Наконец, они должны были вернуть взятые в великокняжеской казне договорные грамоты, ярлыки и дефтери, вернуть полон и вообще все, награбленное ими у великого князя, его жены и матери, а также сделанные на людей великого князя кабалы. Мы уже видели, как нарушались подобные обязательства не только по отношению к таким вещам, как полон, ярлыки и т. и., но и по отношению к самим договаривающимся лицам, к их личной безопасности. Неудивительно поэтому, что Шемяка и князь Можайский выговаривают себе в перемирной грамоте право не ездить лично к великому князю, пока в Москве не будет митрополита, духовная власть которого представляла больше ручательств в безопасности, чем договоры[673].

Но Шемяка и после мира не успокоился: он везде заводил крамолы, стараясь поселить в народе нерасположение к великому князю. В переписке с Новгородом он называл себя великим князем; сносился с прежним своим союзником Иваном Можайским, который со своей стороны не старался даже скрывать этого от великого князя: его послы говорили Василию, что если он не пожалует Димитрия Юрьевича, то это будет значить, что он не жалует и его, князя Ивана. Шемяка, кажется, просил у великого князя чрез Ивана Можайского возврата потерянных им волостей. Вятку Василий, как мы видели, оставил за собой, а между тем Юрьевич возбуждал тамошнее население против Москвы; по договору он не должен был контактировать с Ордой, доставлять великому князю ордынский выход, вернуть все награбленное у великого князя и других членов его семейства, не препятствовать переходу от одного князя к другому боярам, детям боярским и слугам вольным, т. е. не лишать их при переходе их отчин. Ни одного из этих условий Шемяка не соблюдал. Наконец, владея в Москве жребием своего отца, он держал там своего тиуна Ватазина, к которому посылал грамоты, а в этих грамотах, которые были перехвачены и доставлены великому князю, он приказывал Ватазину отклонять граждан от Василия. Последний отдал это дело на суд духовенства.

Ростовский, суздальский, рязанский, коломенский и пермский владыки отправили к Шемяке в высшей степени искусно для того времени составленное, убедительное и красноречивое, но грозное послание. В частности, они указывают на пример отца Шемяки, который, как ни старался, «а княжения великого никако же не досягл, что ему Богом не дано, ни земскою из начяльства пошлиною». Правда, Юрий добился великокняжеского стола, но сколько посидел на нем? И Василий (Косой) захотел великого княжения «не от Божия же помощи, но от своей ему гордости и высокомысльства… И попустил ли ему всесильный Бог? Ей, не попусти…». Затем послание переходит к действиям самого Шемяки, ставит ему в вину поражение и взятие Василия в плен под Суздалем. Когда великий князь вернулся из плена, Шемяку «диявол на него вооружил желанием самоначальства, разбойнически, нощетатством изгонити его, на крестном целовании», и Шемяка «сотворил над ним не менши прежнего братоубийцы Каина и окааннаго Святополка… и колико… погосподарьствовал и в которой тишине пожил? Не все ли в суете и в прескаканьи от места до места, во дни от помышления томим, а в нощи от мечтаний сновидения?». Затем послание приводит подлинные статьи договора, из которых Шемяка не соблюл ни одной, о чем мы только что упоминали. В заключение пастыри церкви заявляют, что они по своему долгу били за Шемяку челом великому князю, который вследствие этого изъявил согласие на примирение и назначил срок для исполнения договора. Если Шемяка не исполнит его, пастыри отлучат его от церкви Божией, предав проклятию[674].