Волосы. Иллюстрированная история

Когда он впервые предстал перед читателем, он был с открытым чисто выбритым лицом <…> Теперь он напоминает мужика [русского крестьянина] <…> густая шевелюра скрывает лоб, взгляд настороженный, с вызовом, глаза блестят, как у белки, курносый нос потягивает воздух, и пышный куст бороды. Борода сакральна. Ее носят из уважения к импульсам наших «низших» жизненных сил, из почтения к Темным Богам, населяющим Темный Лес нашего существа. Поскольку мистер Лоуренс носит бороду, она призвана также означать и символизировать его нелюдимую и непреложную «инаковость», «обособленность», «мужественность»[325].

Самому Лоуренсу рецензия пришлась по душе, он даже взял на себя труд написать Шерману лично, хотя при этом он, как кажется, отрицал важность бороды для своего самосознания. «Дорогой мистер Шерман, — писал он, — меня позабавила ваша статья обо мне и моей бороде. Но борода не требует „культивации“. Это над гладким подбородком мужчине приходится потрудиться»[326]. Этот ответ соответствовал умонастроению, выраженному в письме одиннадцатью годами ранее, в 1914 году, когда двадцатипятилетний на тот момент Лоуренс объяснял другу эволюцию своей самопрезентации:

Ах, кстати — я был таким потрепанным и отрастил бороду. Я думаю, что выгляжу отвратительно, но она настолько теплая и цельная, как одежда, скрывающая наготу, что мне она нравится и я ее оставлю. Поэтому не смейся, когда меня увидишь[327].

^{Ил. 4.18. Д. Г. Лоуренс. Ок. 1929. Глаза «блестят, как у белки» и «пышный куст бороды»}

Из этого следует, что Лоуренсу просто нравились практические и эмоциональные преимущества ношения бороды — тепло, удобство и маскировка, — но Шерман тоже был прав. В эпоху, когда мода изгоняла бороды, когда современность отличалась чистотой линий и только викторианский арьергард оставался небритым, — в такую эпоху отращивание бороды было заявлением, выходящим за рамки лишь личного предпочтения. Борода Лоуренса, возможно, давала ему своего рода эмоциональную маскировку, но в то же время она парадоксальным образом гарантировала ему высокую степень культурной видимости. Волосы на лице автора недвусмысленно соотносили его с определенным набором значений, которые в то время ассоциировались с бородатым молодым человеком. Это был образ, который был намеренно за пределами моды, вне светского общества, дикий и непокорный, за пределами обычных условностей. Одним словом, борода Лоуренса была богемной.

Насколько Лоуренс противоречил преобладающей культурной норме, можно заметить по популярности появившейся немного раньше игры под названием «Бобер». Она якобы была придумана в Оксфорде и появилась в первые месяцы 1922 года, будучи продуктом студенческого юмора, питавшегося умонастроениями того времени. Правила, согласно статье на странице сплетен в газете Daily Mirror, были просты: игроки искали среди прохожих мужчин с бородой, и тот, кто замечал такого первым и выкрикивал «Бобер», получал очко. Счет был таким же, как в теннисе, с той разницей, что любой игрок, которому удавалось заметить человека с рыжей бородой (так называемого короля-бобра), сразу же выигрывал. В других вариациях черная борода считалась за одно очко, седая длинная борода — четыре очка, козлиная бородка — шесть, а рыжая борода — победную десятку[328]. Хотя, возможно, трудно представить себе такое времяпрепровождение, широкое освещение этой игры в прессе (включая рекомендации на страницах для детей), кажется, обеспечили «Бобру» широкую, хотя и мимолетную популярность. Как вспоминал один человек, оглядываясь на свое детство в конце 1950‐х годов, «Бобер был в моде по всей стране»[329]. Не все одобряли такое времяпрепровождение — в газетах появлялись письма от недовольных бородачей — но такие жалобы в общем и целом не встречали особенного сочувствия. Из этого можно сделать определенные выводы о подвижности норм допустимого в том, что касается комментариев по поводу чужой внешности, но также становится очевидно, что к тому времени бородатый человек многим казался законной — и пресмешной — мишенью для острот и издевательств.