Волосы. Иллюстрированная история

В 1628 году пылкий моралист Уильям Принн (1600–1669) опубликовал короткую книгу о длинных волосах. На восьмидесяти четырех страницах, заполненных туманными, повторяющимися аргументами и запутанными предложениями — намного длиннее, чем волосы, против которых он возражал, — Принн «доказывал», что у мужчин такие прически были «знаками подлости, женоподобия, тщеславия, эгоизма, гордости, распутства и позора». Хотя текст огульно осуждал все подобные практики, более всего он был направлен против модных в то время завитых «локонов любви». В этой прическе часть волос отращивалась длиннее, чем остальные, и укладывалась на плече владельца спереди (ил. 5.1). Такие локоны можно было либо распускать, либо заплетать и повязывать лентой. В трактате «Непривлекательность локонов любви» (The vnlouelinesse of loue-lockes) Принн выразил свое глубокое отвращение к моде, «которой в последнее время начали щеголять слишком многие представители нашей нации», отпуская все нелестные эпитеты, которые он только мог придумать, в адрес тех, кто носил эти «противоестественные, греховные и недопустимые украшения». Порицая испорченные нравы и нехристианское поведение мужчин, украшавших себя таким образом, он с помощью развернутой метафоры обличает идолопоклонническое тщеславие тех, кто таким образом отвернулся от истинной религии: «Парикмахер — это их капеллан: его лавка — их часовня: зеркало — их Библия; а их волосы и локоны — это их Бог»[374].

^{Ил. 5.1. Портрет Генри Ризли, 3-го графа Саутгемптона. Ок. 1590–1593. Дерево, масло. Хэтчлендс Парк, Суррей (Национальный фонд). Генри Ризли изображен на портрете в возрасте около двадцати лет. В течение последующих нескольких лет он продолжал носить «локон любви», как видно на более поздних портретах}

Пожалуй к несчастью для Принна, в число модных обладателей локонов входил глава государства и церкви Карл I (ил. 4.4). Но Принн никому не давал поблажек. Более поздние его сочинения — включая столь же яростную и непомерно многословную атаку на актерскую игру и театр — привели его к прямому конфликту с короной, поскольку он публично осуждал актрис в то же самое время, когда королева Генриетта Мария готовила свое выступление для придворной маски. Принн был признан виновным в подстрекательстве к мятежу дважды (в 1633 и 1637 годах), и в конечном итоге его оштрафовали, заключили в тюрьму, клеймили, искалечили. Жестокая ирония заключалась в том, что, после того как ему обрезали уши, он был вынужден носить волосы такой длины, чтобы они скрывали изуродованные части его головы. Хотя изобразительная точность его портретов может быть поставлена под сомнение — его внешность «отретуширована» до такой степени, что не видно ни его рассеченного носа, ни клейменых щек — все существующие изображения показывают его с волосами, доходящими до ушей, или на дюйм или два длиннее (ил. 5.2).

Уильям Принн был не первым, кого оскорблял внешний вид мужчин с длинными волосами. Он преподносит свои взгляды как освященную традицией нравственную норму, широко цитируя всевозможные документы: от проповедей и социальных комментариев, опубликованных за предыдущие пятьдесят лет, до записей средневековых церковных соборов, текстов Отцов Церкви, Ветхого и Нового Завета; его теснящиеся на полях заметки — мечта педанта. Присоединяясь к хору звучавших прежде него голосов, Принн утверждал, что длинные волосы были признаком человека, более склонного баловать свое тело, нежели заботиться о душе, более озабоченного своей внешностью, чем нравственными качествами, более поглощенного собой, чем другими или Богом. Кроме того, длинные волосы у мужчины шли вразрез с законами природы (то есть с божественными установлениями) и, напоминая женские волосы, создавали женоподобный облик. Ни один из этих доводов не был новым; это было типичное описание внешности, вызывавшей недовольство. Однако нечто действительно новое произошло примерно через тринадцать лет после выхода книги Принна, в неспокойные месяцы, предшествовавшие началу Гражданской войны.