Вперед, на Париж! Заграничный поход 1814 г.

Еще до того, как Наполеон принял решение об отречении от престола, маршал империи Мармон отдал приказ своему корпусу сложить оружие перед союзниками. Такие действия сильно ослабили позиции Наполеона и лишили его возможности начать переговоры с целью получения более выгодных условий сдачи. Позднее Мармон не раз пытался переложить свою вину на графа Жозефа Суама, подчиненного ему дивизионного генерала.

О действиях Мармона (и Мортье) в день 18 марта 1814 года, которые венчались капитуляцией Парижа, написано достаточно много. О сложности выбора непростого решения сдать столицу Франции говорится и так:

«…18 марта 1814 г. они до 4 часов дня мужественно сопротивлялись настойчивым атакам союзников, но когда поняли неизбежность перенесения боя внутрь столицы, Мармон и Мортье, уполномоченные королем Иосифом, заключили перемирие.

Они были поставлены в достаточно двусмысленное положение, которое заставляло их делать выбор: следовать ли инструкциям императора, примирившегося с собственной участью, но решившегося поддержать оружием права (на императорский престол) своего малолетнего сына, или же подчиниться декретам сената, упразднившего династию Наполеона.

После сделанного Мармоном выбора Наполеону оставалось сказать: “Мармон наносит мне последний удар”».

Английский историк Дональд Фредерик Делдерфилд в своей книге «Маршалы Наполеона. Исторические портреты» о событиях, связанных с капитуляцией Парижа, пишет:

«…Наполеон не был глух к вестям о том, что союзники сосредотачивают свои силы под столицей Франции. В ту ночь, когда Мармон сдал город, Наполеон спешно прибыл из Труа и, когда ему сообщили последние новости, отказался им верить и чуть было не отправился прямо в расположение неприятеля. Наконец его убедили, и вне себя от ярости он поскакал в Фонтенбло. Там была подготовлена сцена, на которой, как надеялась Европа, будет разыгран последний акт трагедии.

Никто, однако, не сообщил императору, поскольку пока об этом не знал ни один из маршалов, что на самом деле ситуация – гораздо хуже, чем кажется, а именно, что Мармон, стремясь обеспечить свое положение, титул и богатства в числе первых, уже известил командиров своих дивизий о том, что Наполеон отрекся от престола и что армия не пойдет искать смерти под стены столицы.

Чтобы еще в большей степени укрепить свои позиции, Мармон направил выдержанное в дружественных тонах письмо царю, принимая, таким образом, на себя ответственность за правильное выражение мнения армии в целом…»

В исторической литературе маршалу империи герцогу Огюсту Фредерику Луи Виес де Мармону, «старейшему другу Наполеона, предавшему его и пережившему всех прочих маршалов», «начинавшему службу кадетом артиллерийского училища», в популярности образа отказать трудно. Тот же исследователь наполеоновской эпохи из Англии Дональд Фредерик Делдерфилд пишет о его жизненном пути бок о бок с Бонапартом следующее:

«Мармон был знаком с Наполеоном дольше, чем любой другой из его маршалов. Он стал близким другом корсиканца еще до знаменитых событий под стенами Тулона, когда артиллерист Бонапарт предложил наилучший способ взять этот город. Это Мармон приглашал Наполеона к себе домой, когда молодыми офицерами они вместе служили в Осере. Это Мармон завязывал дружеские отношения с императором еще до того, как тот познакомился в Тулоне с Виктором или с Мюратом, сделавшим возможным свист картечи в вандемьере (первый месяц французского республиканского календаря), или с Бертье, жившим с Наполеоном бок о бок с 1796 года.

Это Мармон, старый товарищ императора по оружию, сделал для реставрации Бурбонов больше, чем любой другой француз. Из всех ударов, полученных Наполеоном в эту весну, удар Мармона оставил после себя самый глубокий шрам…»

Наполеона можно понять. В ходе союзной операции – «броска на Париж» он понадеялся на трех своих известных делами маршалов созданной им империи – Мортье, Мармона и Монсея, но те не смогли защитить столицу Франции. Вернее – не стали защищать ее до последней возможности: сражение шло всего один день. Они подписали капитуляцию Парижа (инициатором которой стал Мармон) на условиях беспрепятственного выхода регулярных войск из столицы, но без полного числа их артиллерии. Национальная гвардия Парижа распускалась, хотя она и без того не вся встала на защиту родного города.

Хуже того – эти три маршала Франции (Мортье, Мармон и Монсей) ополчились против своего монарха, которому были обязаны своей судьбой, титулами, богатствами и почестями и собственным величием. Они «устали» от понесенных поражений, видя истощение сил страны и думая теперь больше всего о своей личной судьбе.

Ирония судьбы дворянина-корсиканца, возложившего на себя императорскую корону, такова: верность императору французов до конца сохранили лишь немногие его маршалы. Но таких маршалов, как, скажем, Мишель Ней, можно было сосчитать на пальцах. В 1815 году, во время знаменитых наполеоновских «Ста дней», это будет доказано на деле. Взятие Парижа союзными армиями стало для Наполеона Бонапарта крахом действительно великой судьбы и трагедией для Франции.