Время других. Книга про поэтов

Смутные наши тени разбредались по каютам в предрассветном речном тумане, но Нине было мало даже наших круглосуточных посиделок.

Наутро я находил под дверью письмо от нее.

Тут же появлялся Игорь с найденным искренковским листочком в одной руке и годовалой дочкой Яной в другой, и Дмитрий Алексаныч, известный дьявольской своей работоспособностью, тоже изумленно находил у себя в каюте посланье, не в силах постичь: когда?

Я думал, эти письма в лету канули, пока не обнаружил одно из них, по поводу моей «Неглинной реки», в одной из ее многочисленных посмертных книг. Поводом стал мой текст, но это, конечно, о ней самой, о том, что ее мучило тогда, потом, всегда.

«…Здесь, в твоем тексте есть близкое мне ощущение исполненного, я не боюсь этого слова, долга – долга перед неумными, недомытыми и не очень счастливыми людьми с необщим выражением лица мировой общественности, которые как бы неотвратимо присутствуют где-то поблизости и заставляют нас постоянно вздрагивать, одергивая себя, украдкой поглядывая в зеркало и постоянно ограничивая себя в своих собственных интеллектуальных и духовных возможностях, дабы вдруг не оказаться в идиотском положении, то есть как бы – умнее всех. Но однажды наступает такой момент / и, кажется, он наступил, судя по этим стихам / когда говоришь себе – все, хватит, довольно этого высокомерного самоуничижения, будем, наконец, тем, что мы есть на самом деле…»

Эти недомытые и не очень счастливые люди стали главными героями, а еще чаще героинями ее ни на что и ни на кого не похожей пронзительной лирики.

* * *

Вскоре после того, как мы с Наташей бродили по навсегда покинутым палубам, сидели на ступеньках облезлого трапа, делая ностальгические селфи на том же месте, в тот же час, но тридцать лет спустя, корабль сослали в Тверскую губернию, в Кимры.

Дальше следы теряются.

«Ходили слухи, что у теплохода не осталось никаких потрохов. Все оборудование ушло на ремонт „Есенина“. А „Брюсова“ увезли на кладбище кораблей, где натерли на мелкой терке – на иголки».

1995, 2024

Памяти Нины Искренко

1

не место красит человекаа человек красит местоваликом и кистьюднем и ночьюв крапинку и в полоскуа потом вешает табличкуОСТОРОЖНООКРАШЕНОибо сказаноне место красит человекаа человек местоесли конечно оно святопустои не бывает

2

не место красит человекаа обстоятельства местаа также обстоятельства времениобраза действияи семейные обстоятельствакрасят они человекакрасятпока не скажут человекуэкий ты сегодня крашеныйкраше в гроб кладути кладут1995

Критическая масса

1

«Хэ-пи-бёрз-дэй-ту-ю» – завыли мы дурными голосами.

Кочерыжило.

Здесь жили поэты, каждый встречал другого надменной закомплексованной улыбкой, и вот на тебе – Голливуд категории «Б», малобюджетная массовка из слащавой мелодрамы.

Джон Хай был едва ли не первой перестроечной ласточкой, возникшей на нашем внезапно обнажившемся горизонте. Поэт и раздолбай, но раздолбай американский, Джон исправно выпускал толстый красивый журнал поэзии Five fingers и даже умудрился выудить из сердобольного тамошнего фонда изрядный куш на перелететь через океан, поселиться в Москве и преподавать в университете.

В Москве Джон первым делом нашел тех, кого переводил и печатал в своем журнале, и теперь праздновал среди нас свой день рождения, утопая в старом скрипучем кресле, – благодушный, расслабленный, хмельной.

Гуляли мы обычно на кухне у Шатуновского, которого выгодно отличала от окружающих огромная квартира с персональным выходом на Бульварное кольцо.