Время других. Книга про поэтов

Вообще-то за семейством Марка числились две комнаты в коммунальной на десять семей квартире с общей уборной, располагавшейся под чугунной лестницей каслинского литья, однако всех соседей выселили-переселили, а Шатуновское семейство дальновидно застряло, и вся безразмерная коммуналка была в нашем распоряжении.

Из благостных мелодраматических соплей в привычное пространство абсурдистского взаимостеба вернул нас, помнится, Парщиков.

– А ты знаешь, Джон, что это вьетнамская народная песня? – спросил он умильного заморского гостя, окинув именинника недобрым взглядом.

– Нет, Льоша, нет, что ты, это американская песня, – растерянно возразил Джон. Он еще плохо понимал, с кем связался, и плохо понимал русский устный.

– Нет, Джон, это песня вьетнамская, – миролюбиво, как и положено хозяину, подхватил Марк. – Ту Ю – это типичное вьетнамское имя, – добавил он впроброс, доставая из морозильника новую бутылку.

– Нет, нет, Марк, это не так, это ошибка, это американская песня…

Джон чуть не плакал. Он повернулся ко мне. Его наивные в круглых очках глаза молили о помощи.

На фоне соловьев-разбойников столичного литературного подполья мой сравнительно трезвый вид, похоже, вызвал у него неоправданное доверие. Не зря он в одной из тогдашних статей назвал меня «точкой равновесия клуба „Поэзия“».

– Ну, конечно, Джончик, вьетнамская, – подтвердил я безжалостно. – И Хэ Пи – это тоже вьетнамское имя. Хэ Пи – это папа Ту Ю.

– А «бёрздей» – это глагол, – развил тему Юра Арабов. – В общем, там неприятная история, практически инцест, – добил он Джона, мрачно сдвинув брови, как следователь в советском детективе, которому по долгу службы приходится копаться в таком дерьме.

Безжалостная «новая волна русской поэзии» накрыла Джона с головой. Он затравленно блуждал по лицам собравшихся.

Разбойные глаза Ерёмы на непроницаемо-усатом лице не сулили ничего хорошего.

Ваня Жданов, вперив отрешенный взор в никуда, пребывал вне контекста.

Шансов вынырнуть, спастись, ухватившись за надувной пузырь здравого смысла, не оставалось.

Тут постмодернистское, но все же женское нутро Нины Искренко на мгновенье смягчилось. И она исполнила все тот же Happy Birthday на чистом и нежном английском – почти как Мэрилин Монро президенту Кеннеди.

Джон осторожно засмеялся.

Кажется, он наконец понял: его приняли в свой круг.

2

Оказавшись по литературным делам в Нью-Йорке, первым делом позвонил Джону.

«Это Джон Хай? Великий вьетнамский поэт? Тут один старый хрен прилетел на пару дней из империи зла в город желтого дьявола. Он рвется срочно перевести ваши стихи через Бруклинский мост на Переделкинское литературное кладбище, где им и место».

С каждым новым безответным гудком в телефонной трубке мой вступительный текст становился все изощренней и отточенней.

Наконец в трубке возник незнакомый женский голос.

Дочка его, Саша? Она ведь совсем взрослая. Двадцать лет прошло…

– Джона нет дома? Когда будет? Не будет? Где-где он? Простите, не понял, I have a bad English, – с трудом подбирая слова, лепетал я. – Можно еще раз, помедленнее?

Впрочем, с неплохим английским я бы тоже, наверное, понял не сразу.

Джона не будет ни завтра, ни послезавтра.

Он в буддийском монастыре. Медитирует.

Три недели уединения, самоуглубления и абсолютного молчания…

Ну да, конечно, буддийский монастырь.

Нашел чему удивляться.

Еще тогда, в Смоленске, в гостинице, когда он ошпарил меня кипятком, Джон впервые заговорил со мной о дхарме, о срединном пути, который надо находить в каждой новой жизненной ситуации.

Спьяну не смог чайник до стола донести.

3

В последних числах девяносто первого года октября презренной ностальгической прозой говоря бородатому поэту Саше Голубеву имевшему троюродное отношение к местной власти благодаря в Смоленске случился первый российский фестиваль авангардного искусства.

Нет, не так. Тогда все писалось с большой буквы: Первый Российский Фестиваль Авангарда.

Добропорядочный провинциальный город ни с какого боку столицей идей и практик нового искусства не был, однако после недавнего провала недолгого и неуверенного московского путча все смешалось в областной администрации, и перепуганное начальство неожиданно выделило под подозрительное мероприятие не только здание городской филармонии, но и довольно приличные по тем временам деньги, позволившие поселить повылезший изо всех щелей авангард в лучшую в городе гостиницу (еще вчера интуристовскую) и кормить от пуза дважды в день.

Звездами церемонии открытия фестиваля были, конечно, Нина и Джон.

Слово «перформанс» еще не обрело тогда законного места в русском языке, но это был именно перформанс, поэтический перформанс о взаимоотношениях мужчины и женщины, умеющих любить и ненавидеть, но со времен изгнания из рая говорящих на разных языках и никогда, нигде, никак не способных понять друг друга.

Джон, опустошая очередную банку пива, выговаривал, выкрикивал, шептал свои стихи по-английски.

Нина, облаченная в огромную мешковатую кофту, встревала, перебивала его, читая свои стихи – по-женски, по-бабьи, по-русски.