Время других. Книга про поэтов

При этом критическая масса творцов нового искусства впервые, пожалуй, именно тогда, в Смоленске, оказалась сильно превышена.

Началась неуправляемая цепная реакция.

Взрыв был неминуем.

8

Поселили нас по двое, как всех тогдашних командировочных.

Когда бы и где бы, в каких поездках я ни оказывался с Приговым, сам собой возникал комплекс. Я не брал в дорогу, кажется, уже ничего, абсолютно ничего, кроме трусов, носков и зубной щетки, – но приговская котомка все равно была тощее моей. И он еще извлекал оттуда при всяком удобном случае свои стремительно становившиеся легендарными самодельные книжечки!

На его аскетичном фоне я выглядел неизлечимым мещанином, и мы не раз глубокомысленно обсуждали, не возить ли мне с собой для полноты картины еще и горшок с геранью.

Или фикус.

Еще можно клетку с канарейкой.

Или семейство фарфоровых слоников, которые по неизвестной причине тоже некогда считались символом махрового мещанства.

Сам Пригов был верным солдатом нового искусства. В его котомке лежал только маршальский жезл.

9

Появлявшемуся в дверях корреспонденту («У меня с Дмитрием Александровичем интервью, мы договаривались») я не успевал ответить, что Д. А. спит, как Пригов уже стоял рядом со мной в дверях – одетый, обутый и на все готовый.

Я так не мог.

Однако, когда посреди ночи нам громко постучали в дверь: «Выходите, радиация!» – недавний незабытый еще Чернобыль заставил нас обоих вылететь в коридор с одинаковой скоростью (пулей).

И что дальше? Куды бечь?

У дверей номеров – кто в чем – уже топтались только-только отошедшие ко сну и внезапно разбуженные страшной вестью адепты нового искусства.

А по коридору дальше шла группа в похожих на скафандры космонавтов серебристых защитных костюмах, стуча во все двери и волоча за собой тележку с магнитофоном, откуда призывно звучало: «Артиллеристы, Сталин дал приказ, артиллеристы, зовет Отчизна нас!»

Спросонок доходило постепенно.

С нервным смехом расходились по номерам.

Что оставалось? Не возмущаться же провокативности ночной акции рижских друзей-приятелей, если накануне во время дискуссии в местной библиотеке сам утверждал, что провокативность в перформансе заложена генетически…

10

Когда через некоторое время в номер снова постучали, подумал: убью.

Только-только наконец отключился.

Даже Пригов мрачно заявил, что это эстетический перебор.

Хмурые и решительные, мы вышли в коридор, но никаких следов новой волны радиации не обнаружили.

Перед дверью стояли несколько неизвестных нам юных представителей фестивального организационного кордебалета.

Из их сбивчивых объяснений следовало, что воодушевленные успехом ночной акции рижане спустились со своим радиоактивным перформансом этажом ниже.

Однако там жили вовсе не поклонники актуального искусства, а мирно спавшие перед финальными соревнованиями участники чемпионата страны по баскетболу, который завершался в те дни в Смоленске.

Вылетевшие по тревоге в коридор босые двухметровые амбалы были настроены решительно.

За спинами баскетболистов, угрожающе плотно обступивших рижский авангард, серебряные скафандры даже не просматривались.

«Что ж, я жизнью заплатил за свою работу…» – некстати вспомнилось последнее, так и не оконченное письмо Ван Гога брату.

Мы решительно просочились меж могучих спортивных подмышек в центр круга.

Как известно, некоторые интерактивные особенности актуального арт-дискурса как коммуникативного события, имеющего в определенном пространственно-временном контексте как вербальные, так и невербальные составляющие, могут быть неадекватно интерпретируемы реципиентами в силу их локальной лингвостилистической компетентности.

Что мы и попытались буквально в двух простых словах объяснить собравшимся.

Много раз с тех пор приходилось излагать нечто подобное в самых разных аудиториях, но короче, ярче и, главное, результативней той лекции в ночном гостиничном коридоре не припомню.

Рижан нехотя отпустили.

Баскетболисты хмуро разбрелись по номерам.

11

Пару дней спустя несвежее авангардное месиво наконец погрузилось в вагоны и отправилось восвояси и уже там, во своясях, с изумлением прочитало появившиеся в газетах и журналах едва скрывающие раздражение тексты про завершившийся фестиваль.

Изумление, впрочем, объяснялось разве что привычкой никого и ничего вокруг не замечать, а также халявным алкогольным имени Джона Хая изобилием, которое до поры до времени заливало и гасило постоянно возникавшие острые стилистические разногласия.

Журналистов можно было понять.

Они слетелись на первый официальный праздник неофициального искусства, имевшего столь притягательный ореол гонений и запретов.

Они рвались увидеть, услышать и затем воспеть буревестников демократической революции и прорабов культурной перестройки.

И вместо этого все дни и ночи фестиваля с недоумением и тоской они взирали на малопонятное действо, на помятых и поддатых героев, которые явно не собирались строить, месть и вести за собой!

Месть оказалась скорой.