Время других. Книга про поэтов

Вдруг она стала расстегивать свою несуразную кофту, пуговица за пуговицей, шепча: «Вот представь / Открывается дверь».

Под кофтой оказалась еще одна, и опять, расстегивая пуговицу за пуговицей, она шептала: «А за ней / Открываются новые двери».

Так она расстегивала кофту за кофтой, и все повторяла, твердила: «А за ней / Открывается дверь / Нет ты только представь / Открывается дверь / И за каждой из них / Открывается дверь…»

И когда почудилось, что там, в глубине, в полумраке, не оставалось ни пуговиц, ни кофточек, ничего, и не привычный еще ни к чему подобному смоленский областной филармонический зал замер в преддверии скандала, Нина как-то просто, буднично сказала: «А теперь вот представь / Закрывается дверь» – и стала застегивать кофточку, потом следующую, все так же трезво, спокойно приговаривая: «Осторожнее видишь / она закрывается / Вот Подергай Подергал? Ну что Закрывается? / Да Закрылась / Ну точно Захлопнулась дверь / Горе горе Куда ж нам теперь».

Зал выдохнул одновременно облегченно и разочарованно.

Джон и Нина потешно раскланялись.

Участники фестиваля, не дожидаясь закрытия затянувшегося открытия, свалили на банкет.

4

А мы потащились через старый и вялый городской сад к Пушкину.

Цветы возлагать.

Фальшивое наше шествие не нужно было ни нам, ни бронзовому кучерявому коллеге. То была инициатива тамошних телевизионщиков, которым мы недальновидно пообещали.

Произведение скульптора Белашовой, вдохновенно разметавшееся у стен Смоленского Кремля, плюс не менее вдохновенный сценарий областного телевидения требовали от нас соответствующих слов, выдавить, вымучить которые было неловко, невозможно.

Телевизионщики нервничали.

Не расстававшийся с пивом Джон, выражая всю международную солидарность с великим афро-русским поэтом, обнял постамент, опершись о гранит тем, чем и велел классик, и, не имея ни сил, ни возможностей от него оторваться, сполз по гладкому граниту вниз.

На этом съемки завершились.

5

На обратном пути настроения не было никакого.

И тут в городском саду заиграл духовой оркестр.

Зазвучал хрестоматийный марш.

Пригов вспомнил популярную дворовую подтекстовку: «По аллеям старинного парка с пионером гуляла вдова, пионера вдове стало жалко, и вдова пионеру дала…»

Сначала тихо, вполголоса: та-та-а, та-та-та, та-та-а, та-та-та, – а потом все громче, все уверенней мы подхватили припев: та-та, та-та-та, та-ра-та-та, та-та, та-та…

Музыка играла так весело, так радостно… И казалось, что жизнь наша еще не кончена, и что страдания наши перейдут в радость для тех, кто будет жить после нас… и что еще немного, и мы узнаем, зачем живем, зачем страдаем… О, милые сестры…

Шедшая навстречу местная публика как по команде стала сворачивать в боковые аллеи.

Короткая лав стори пионера и вдовы оборвалась буквально на полуслове.

Хотелось продолжения.

И пока мы добрались до банкета, неразборчивая вдова успела погулять с пенсионером, с револьвером, с революционером и контрреволюционером, а также с модернистом, постмодернистом, авангардистом, метареалистом, концептуалистом и даже с анархо-синдикалистом и ведущим инженером-экономистом.

Этот бесконечный марш и стал неофициальным гимном фестиваля.

6

Город Смоленск жил голодно и скудно. Магазины были пусты. Шаром покати. Что-то съестное можно было найти разве что на рынке, но дорого.

Еще дороже были доллары.

Джон со своими весьма скромными, но все-таки баксами первый и последний раз в жизни оказался богачом.

Когда они с Марком приезжали на смоленский рынок, продавцы выходили навстречу.

Джон скупал все подряд – ящиками.

Вареное, соленое, копченое.

Оловянное, деревянное, стеклянное.

Водку, шампанское, портвейн.

Все это загружалось в такси, а в гостинице разносилось по комнатам.

На третий день водка и портвейн в Смоленске резко подорожали.

Шампанское исчезло полностью.

Пожалуй, это единственное событие, связанное с фестивалем авангардного искусства, которое было замечено в городе.

7

Что до весьма плотной программы фестиваля, она не внесла, да и не могла внести каких-либо существенных изменений в привычную андеграундную жизнь, в тот тотальный перманентный хеппенинг, который в принципе не поддается включению в какую бы то ни было официальную программу.

Со стороны такой хеппенинг едва ли был отличим от мелкого бытового хулиганства и психосоматических расстройств средней тяжести.

Особенно – со стороны администрации гостиницы.

Собственно, никакого такого «со стороны», никакого вторжения слушателей, читателей, не говоря уж про журналистов и официальных теток от культуры, подлинное эстетическое подполье и не предполагает.

На богемных кухнях зрителей не бывает. Там все авторы, творцы нового искусства. Или музы.