Время других. Книга про поэтов

В единственном книжном единственная книга на русском. Письма композитора Мусоргского. Отчаянный портрет на фронтисписе.

Лежа на берегу и в очередной раз обреченно вчитываясь в эпистолярное наследие классика, я вдруг понял, что могучей кучки в некотором смысле вроде как не было.

То есть вроде как была, но когда, если письма «господи, как же плохо и одиноко, и хорошо бы нам собираться всем вместе, в дружеском кругу» сразу, без пауз, без какого бы то ни было временного лага переходили в письма «господи, как же плохо и одиноко, и как было хорошо, когда мы собирались все вместе, в дружеском кругу…»

К чему это я? Почему всплыло в памяти, когда уважаемый журнал попросил написать о могучей кучке о клубе «Поэзия»?

* * *

Пока ламбурим, а там посмотрим,Куда искусство нас приведет…Николай Байтов

Однажды осенью, в час самого заурядного заката, в Москве, на тихой улице Гашека, что близ метро «Маяковская», редкие прохожие с изумлением наблюдали, как толпа ломится в двери Дома культуры табачной фабрики «Дукат». Скромная афиша, висевшая у входа, сообщала о вечере некоего клуба «Поэзия».

Имена выступавших поэтов на афишке отсутствовали. Нас мало кто тогда знал.

Унесены ветром времени и те афиши, и сам табачный ДК, однако следы происшедшего, включая точную дату (12 октября 1986), легко обнаружить как в академических энциклопедиях, так и на просторах интернета: «вечер вызвал в Москве невероятный ажиотаж», «в ДК пытались прорваться несметные толпы, их отгоняла конная милиция», «деликатные любители поэзии штурмовали черный ход и окна клуба, как рок-фанаты на концерте заезжего кумира», «это был триумф „новой волны“ русской поэзии», «для поколения восьмидесятников это можно считать аналогом Политехнического шестидесятников».

Мне предстояло не только читать свои стихи, но и вести тот ставший легендой вечер.

Обширное фойе кишело людьми, пробиравшимися в зал сквозь плотные ряды развешанных на бельевых веревках творений художников-авангардистов. Помню «Мухоморов», «Коллективные действия». Звукоряд обеспечивала «группа интуитивной музыки Три 0».

Час спустя объявленного начала все-таки удалось собрать ошалевших поэтов, продиравшихся сквозь толпу с сомнительным резоном «Я поэт!».

Гул не затихал, я вышел на подмостки.

Зал на полтыщи мест был переполнен. Сидели на полу перед сценой, забили все проходы, стояли вдоль стен, толпились в дверях…

«Люди разве что с люстр не свисали» – свидетельствовал в мемуарах всегда трезвый Д. А. Пригов.

Мне показалось, что свисали.

Наэлектризованная публика встречала на «ура» всё, включая довольно сложные, совсем не «эстрадные» тексты.

Бесконечный поэтический марафон должен был завершиться перформансом не помню какой группы.

Следуя хрестоматийной традиции футуристов, они предприняли попытку забрызгать водой первые ряды слушателей.

Освещавшие сцену софиты, закрепленные вдоль рампы, начали с печальным шумом взрываться – один за другим…

Перформансисты растворились в клубах дыма. Без следа.

Выйдя к микрофону, я увидел, как одновременно возникшие во всех дверях милицейские наряды, несмотря на некоторые трудности движения по телам сидевших в проходах любителей поэзии, неумолимо продвигаются к сцене, и объявил: «На этой оптимистической ноте мы завершаем наш вечер».

В ту же ночь о загадочных поэтах сообщили «вражьи голоса», а с утра по Москве потекли не только слухи, но и цитаты из стихов – сплошным потоком, еще без разделения на авторов.

Кирилл Ковальджи, который и за это безобразие отвечал как официальное литературное лицо, ходил потом объясняться по поводу скандального вечера «по инстанциям». Но это были уже судороги системы – в перестроечной суматохе инстанции сами не знали, как себя с нами вести.

* * *

Клуб «Поэзия» – это история про время, когда не только все сошлись, но и все сошлось.

Редко, но так бывает.

Все светила выстраиваются в нужной конфигурации, все карты ложатся как надо, и уже не просто может что-то произойти, а не может не произойти.

Впрочем, в чумовой перестроечной атмосфере все возникало как будто само собой.

Помню, однажды невесть откуда взялась «ночь искусств» – не как сегодня, а без решений, постановлений и прочей бюрократической канители. «Граждане ночи» повылезали из всех щелей, из всех подвалов, шлялись по Москве ночь напролет – еще туда надо зайти, там почитать, там послушать, там посмотреть. Незабываемый воздух свободы, не в политическом даже смысле или поэтическом, а свободы вообще, свободы личностной, творческой, человеческой.

Казалось возможным все.

Приблудившийся к нам той ночью французский поэт, обалдев от происходящего, признался, что видит такое впервые.