Время других. Книга про поэтов

И как только двери вагона захлопнулись за ничего не понимающим последним телешоуменом, мы зажгли свечи на краю платформы и, отсчитав вдали от заветного перегона ровно четыре минуты молчания, повторили прошлогодний ритуал.

На сей раз сосуды были украшены хрестоматийными цитатами, поскольку Нина Искренко и Павел Митюшев, предчувствуя вокзальный облом, втайне от общественности тщательно подготовили маневр.

Так поэты и члены их семей, успевшие выскочить из вагона, пока Митюшев придерживал дверь, а также примкнувшие опоздавшие на мемориальную электричку двинули по Москве, пытаясь пересечь Садовое кольцо.

Куда? Разумеется, на поиски Кремля.

По пути, в одном из переулков у Чистых прудов, при сочувственном присутствии аборигенов зачуханного подъезда, в переговоры с которыми мужественно вступил Игорь Иртеньев, была открыта мемориальная доска, выполненная из белого благородного пенопласта:

В ЭТОМ НЕИЗВЕСТНОМ ПОДЪЕЗДЕ

НА СОРОКОВОЙ СТУПЕНЬКЕ

ПРОВЕЛ ПОЗОРНЕЙШЕЕ ВРЕМЯ

В ЖИЗНИ СВОЕГО НАРОДА

ПИСАТЕЛЬ ВЕНЕДИКТ ЕРОФЕЕВ

которая по окончании церемонии была закрыта, и ныне находится уж и не знаю где.

Меж тем среди всех перипетий/перепитий группа, я бы даже сказал – стайка, выбрала скамейку в скверике, где и состоялись самые что ни на есть Альтернативные Ерофеевские чтения «В поисках Московского Кремля».

* * *

Среди неусопших разве что еще Бродский был в авторитете. С оговорками, но был.

К тому же сразу после выхода «Испытательного стенда», нашей первой шумной совместной публикации, появилась разгромная статья про это недопустимое безобразие в самой многотиражной комсомольской газете, где накануне тот же критик в том же стиле громил Бродского после вручения ему Нобеля, что заставило нас острее почувствовать с ним некоторую родственную связь.

Пару лет спустя в канун Нового года аккурат на рубеже девяностых, я впервые выехал за кордон, пассажиром второго класса добрался до Парижа, где в маленьком русском издательстве вышла книжка моих стихов.

Презентация намечалась в Сорбонне, в небольшой аудитории. В большой аудитории намечался вечер Бродского. Потом группа местных славистов должна была с нами куда-то проследовать.

После своей унылой билингвальной экзекуции я побрел на вечер маэстро, который, как мне сообщили знатоки, не особенно жаловал этот великий город, наведывался редко.

Народу в зал набилось довольно много – весь русский Париж плюс случайные величины вроде меня. Впрочем, и зал был небольшой, мест на триста.

– Что за невыносимая русская традиция стоять в проходах и свешиваться с люстр! Рядом есть зал вдвое больше, всех могли бы усадить, – бросила на ходу знакомая переводчица, пробираясь к занятому для нее месту на ступеньках.

Бродский начал читать, форсируя не особо приспособленный к тому голос, читал хрестоматийные тексты с неожиданным шестидесятническим подвыванием. Родимые пятна оттепели в поэте, прорвавшемся, казалось, в какую-то совсем иную реальность? Или переполненная невнятная реакция аудитории провоцировала такой резкий, самовзвинчивающий тон?

Бродский читал и читал – мимо.

Одинаково вежливые хлопки отделяли один цикл от другого. Иногда, как бывает в консерватории, хлопали невпопад, принимая паузу между частями за финал.

Наверное, это была расплата за мировой триумф, за Нобеля.

В зале помимо любителей и профессионалов русской литературы сидел и стоял действительно «весь русский Париж», справедливо ощутивший в его триумфальной премии награду и оправдание всей эмиграции.

Из первых рядов меня радостно поприветствовали кудрявый исполнитель цыганских романсов из местного русского ресторана и его бойфренд, приехавший на Новый год из Челябинска.

С живописной парой я познакомился у подъезда дома, куда шел встречать этот самый Новый год.

Гитара в руках, шелковая рубаха, распахнутая до пупа, и пьяный мат в адрес консьержки, не решавшейся открыть такому дверь, безошибочно подсказали мне, потерянному в парижской зимней ночи, что нам по дороге.

На Бродского Василий пришел, как в церковь на Пасху – в черном костюме-тройке и при галстуке в огурцах. Но сосредоточиться на текстах у него никак не получалось. Челябинский бой лениво озирался.

Меж тем Бродскому стали приходить просьбы и заказы, назывались конкретные стихотворения.

Попросили прочитать «Представление».

В отличие от остального читаного на том вечере, эту маленькую ерническую поэму я услышал впервые и с удивлением узнавал в тексте маэстро интонации и пассажи, близкородственные родному московскому андеграунду – Ерёме, Иртеньеву, Кибирову…

«Вот и вышел гражданин, достающий из штанин…», «над арабской мирной хатой гордо реет жид пархатый» и прочее.

Тут и случилась кульминация, так долго жданный публикой триумф, единение с поэтом, восторг, овации…

Все были очень довольны, включая Василия и челябинского парня.

Но Бродский не стал завершать чтение этой оглушительной победой. Напряженно переждав овации, он стал читать совсем уже невнимательному залу «Письма династии Минь»: