Время других. Книга про поэтов

Наташа в праведном гневе бросается искать сама не знает кого, но никого и нет, пытается выяснить у ничего не понимающего повара, где наши драники, почему их отнесли другому, повар, сверкая черными очами, выбегает из-за прилавка, сопровождает грозные гортанные проклятия выразительными жестами в сторону конопатого парня, официантка вся в слезах и черных пятнах размазанной по щекам туши, хватает его за руки, за фартук…

Тут уже не до нас, не до драников, сгорающих на брошенной ревнивым поваром сковороде.

Наташа требует жалобную книгу. Приносят потрепанную тетрадку с намертво привязанным к ней чернильным карандашом.

Смотрим друг на друга. Не писать же…

Юра добавляет масла в огонь, на котором сгорели мои драники, говорит, что с этой жалобой нашу официантку выгонят, да теперь и без жалобы выгонят, во всем масштабе своего неоспоримого дарования разворачивает трагический сценарий, как ее с позором выставляют за дверь, нигде не берут на работу, как она катится по наклонной, остается без крыши над головой, мыкается по чужим углам, доходит до дна, до подпольного борделя, беременеет от сутенера, погибает в грязном подвале при подпольных родах, а ребенок…

– Юра, хватит, это уже второй сезон.

Он решительно берет книгу:

– Как ее зовут? Айгуль? Айсель! Напишу благодарность. Тогда не выгонят.

Долго что-то пишет, старательно слюнявя чернильный карандаш.

Ставит подпись: Юрий Арабов. С ощущением выполненного долга отодвигает тетрадку.

На минуту задумывается.

Снова берет тетрадку.

После фамилии ставит запятую, дописывает: Лауреат Государственной премии РФ.

Похоже, это был единственный случай в его жизни, когда Арабов козырнул одной из своих многочисленных регалий.

* * *

В его многомерном пространстве все существовало одновременно – литература, история, быт, мистика. «В кабинете у завуча есть небольшой скелет – / Отворачивай череп, и ты уже датский принц».

Он казался закрытым, замкнутым, погруженным в себя интровертом, таким, наверное, и был – отдельным, штучным, сложным, мучительно сложным. Мучился от несовершенства мира, от несовершенства своей жизни, своих текстов, рвался к последней прямоте, к пониманию, назвал свою первую книгу стихов с очень непростыми текстами «Простая жизнь» (точнее, полукнигу, другая половина – стихи Нины Искренко). Он мучился от отсутствия отклика, от присутствия отклика, успеха, но не то, не про то, сжимался, как от резкой внезапной боли, и тут же вышучивал себя, пафосность жеста, нелепость ситуации.

Он переходил от стихов к сценариям, от сценариев – к прозе и снова к стихам, в последние годы снял фильм, судьба которого такая же одновременно реальная и мистическая, как его тексты.

Страшась и оглядываясь, не страшась и не оглядываясь, он шел напрямую – к основам бытия, к основам веры. «Для меня смысл жизни заключен в том, что я хочу найти Бога. Я знаю: как только найду Его, умру, но для меня это будет счастьем. А несчастьем – если умру, так и не найдя Его».

* * *

О своем появлении в только что открывшейся поэтической студии Ковальджи он сам рассказал в типично арабовской манере: