Время других. Книга про поэтов

Силы, жившие в теле, ушли на трение тенио сухие колосья дикого ячменя.

После чтения и нескольких довольно точных ответов на досужие вопросы зала Бродский утонул в толпе.

Здоровались, обнимались, просили автографы.

Вот в этой суматохе и состоялся наш загодя продуманный славистами мимолетный разговор.

Всем известен особый вид мемуарных людей, которые полвека спустя помнят не только все детали диалога, но даже жилетку цвета кофе со сливками и изящные часы на тонкой золотой цепочке.

Именно им справедливо доверяют великие собеседники свои самые важные и сокровенные мысли.

Увы, я не из их числа.

Почти не помню, о чем мы говорили.

Очевидно, ничего важного и сокровенного Иосиф Бродский мне не доверил. Помню, как он осторожно косился на мой авангардный свитер с крупной надписью «Прозодежда актера», предмет особой тогдашней гордости, сделанный по конструктивистскому эскизу Любови Поповой.

Чтоб как-то наконец вырулить из этой публичной казни, я сунул ему книжку, он надписал свою, нас пофотографировали.

На фотографиях я выгляжу восторженно-растерянным дураком, но и Бродский не академик и герой – так себе, общеприветливый, одинокий, усталый…

В Москве друзья-поэты спрашивали:

– Ну, что он тебе сказал? – ставя ударение и на «что», и на «он», и даже на «тебе». – А ты ему что сказал?

Я отвечал, что Бродский чихнул, а я сказал: «Будьте здоровы!»

* * *

Клуб «Поэзия» – это, конечно, момент внезапного выхода на литературные просторы «граждан ночи», «поколения дворников и сторожей», которых шестидесятники тут же не без ревнивого ехидства прозвали «восьмидерастами». Но именно – момент.

Центростремительные силы времени и места вскоре сменились более естественными для поэтов силами центробежными.

Внутренне состоявшимся и состоятельным литераторам, многие из которых пришли в клуб с самыми, может быть, знаменитыми впоследствии своими текстами, оказалось достаточно одномоментного общего импульса.

Вскоре литературная жизнь стала у каждого своей.

Индивидуальной.

Штучной.

Свои книги, свои выступления, свои премии, свои кризисы, своя судьба.

И все же, глядя на происходившее тогда сквозь призму прошедших времен, понимаешь, что главным в распаде клуба стало все же не это.

Необходимое признание. Я никогда не отличался прозорливостью в своих прогнозах. Жил как жил, не ждал никаких перестроек, а тут – как сказано в известной книге: «Это было навсегда, пока не кончилось».

На исходе недолгих перестроечных восьмидесятых, в период полных залов литературных вечеров и пустых полок магазинов, как-то на вопрос из зала, чего еще ждать, ответил, что для меня все уже произошло. Можно жить, как хочешь, читать, что хочешь.

– А колбасы не будет никогда! – наивно заполировал я свой спич.

И буквально тут же наступили девяностые, и на прилавках появилась вожделенная колбаса всех сортов, правда в связке с путчами, сумасшедшей инфляцией и рухнувшим нерушимым Союзом.

Однако распалась не только советская империя, но и нематериальная, параллельная и одновременно перпендикулярная ей империя смыслов, где слово значило много и стоило дорого.

Бывало, что и жизнью платили.

Свято место, как известно, не бывает пусто.

Появились новые красивые слова: ваучер, авизо, рэкет, секвестр, дефолт. Они манили своей нездешностью и, как вскоре выяснилось, тоже стоили очень дорого. Но это был уже совсем другой мир, определяемый местами в попсовых хит-парадах и индексом Доу Джонса.

А что же случилось с литературной Атлантидой?

Она утонула.

* * *

В мае 1992-го в московском метро состоялась предложенная на сей раз Володей Аристовым акция «Андеграунд с(т)ейшн, или Клуб „Поэзия“» – против часовой стрелки.

Этой акцией клуб «Поэзия» переходил из социально-литературного андеграунда, которого уже не было, в андеграунд реальный, спускаясь под землю, в московское метро, и осуществляя таким образом деметафоризацию метафоры.

Переносный смысл становился буквальным. Попутно смысл терялся.

Участники располагались на всех станциях кольцевой линии у последнего вагона. Я, помнится, отсвечивал на перроне Краснопресненской, Иртеньев, Воркунов, Света Литвак, Митюшев, Шатуновский, Тучков, Лукомников, Джон Хай, Нина Искренко, сам Аристов, еще кто-то – соответственно на Белорусской, Киевской, Октябрьской и т. д.

Каждый из участников проезжал ровно одну остановку, передавая следующему свой текст и текст-экспликацию автора акции, затем все собирались на Маяковской, где и прошли поэтические чтения.

Выступление поэтов на станции «Маяковская» у подземного бюста поэта перекликалось с? отзывалось на? пародировало? знаменитые выступления поэтов в шестидесятых на площади, у Маяковского-наземного.

Функцию сгинувшей на время цензуры, подчеркивая всю ее абсурдность, осуществлял шум прибывающих поездов, неумолимо заглушая абсолютно произвольные куски читавшихся текстов.

* * *

В ситуации полураспада клуб продолжал некоторое время влачить призрачное, фантомное существование, изредка ошарашивая праздных москвичей своими акциями, проходившими, как писали в афишах, «в режиме бродячей собаки».