Время других. Книга про поэтов

Тогда я и написал и посвятил ему «Сутулые фонари…». Эти стихи потом крутили перед новостями на одном интеллектуальном телеканале. У всех музыка, а у них – стихи.

А мобильные они отключили, потому что там роуминг был дорогой.

* * *

Сидим в переполненном зале на громкой премьере фильма по его сценарию, обещавшего стать (и ставшего) культовым, увенчанным фестивальными лаврами. Сидим где-то сбоку, на случайных местах.

Даже в кромешно-киношной тьме заметно, как Арабов морщится, а я еще буркнул про невнятную роль заморской звезды, неизвестно зачем возникавшей то в одном эпизоде, то в другом.

Юра зло прошептал:

– У меня ее вообще не было, – и рванул из зала.

Вернулся к концу фильма, криво, боком, но все же вышел со всеми на сцену под вежливые овации зала, что-то пробурчал в микрофон, посетовал, косо глядя на продюсера, что звезда не прилетела на премьеру. Тот принял за чистую монету, довольный, развел руками.

Надо признать: фильм был мощный, ночью мерещились барочные сцены, сами походившие на сновидения и переходившие в сновидения, особенно долго – два ругающихся козла, бредущих по рыжим камням…

Утром написал ему про козлов, Арабов ехидно ответил: «Это, Женя, сила искусства…»

Но вообще-то он очень серьезно относился ко снам – как к иной реальности, повисшей между жизнью и смертью. Многие сценарии Арабова строились по потусторонней, но по своему жесткой логике мрачных сновидений. Я спорил с его постулатом, что без веры, без мистического чувства невозможно настоящее искусство, но не раз использовал его особое отношение к снам.

Пожалуй, Юра был единственным, с кем я делился теми редкими сновидениями, которые не исчезают с утренним пробуждением, завораживая своей непостижимостью.

* * *

Юра, привет, мне тут приснился странный сон, причем обычно ничего не помню, а тут – помню, и даже помню, что удивлялся странности сна прямо во сне.

Точно обозначено место действия: перекресток Нового Арбата и Садового кольца. Почему?

Мы с тобой стоим на углу, просто стоим, чего-то ждем, я рассказываю малопонятную историю – про то, как я вынужден был долго объяснять какому-то хрену, что диагностировать можно только живого человека, а не персонаж, поскольку персонаж зависит от восприятия и интерпретаций. Вот Чехов, например, – сам врач, а его три сестры какие бывают разные в театральных вариациях.

(Что такое «диагностировать живого человека», кстати? но во сне я это понимаю.)

Вот такая пурга, но говорю долго, убежденно, много рассуждений и деталей, и ты вяло что-то отвечаешь в ответ, явно чего-то ждешь, нервничаешь. Похоже, я тоже нервничаю, но забиваю это рассказом.

Тут появляется Оля, Наташа тоже где-то ощущается рядом. Помню – вы с Олей под зонтиком, хотя дождя нет.

(Тут какой-то пропуск, забыл…)

Дальше: мы прямо над туннелем. Оля ушла в магазин, Наташа чуть сзади присела на парапет с планшетом, что-то там пишет-читает.

Ты сидишь с ногами на кровати, с большим блокнотом в руках, размером со стандартный лист писчей бумаги, рисуешь карандашом довольно быстро и уверенно злую взъерошенную кошку. (Кошку помню отчетливо – она была нарисована простым карандашом, прямыми резкими штрихами, вздыбленная, как еж.) Спрашиваю:

– Что это?

– Обложка моей будущей книги.

– Что-то кошка больно драная…

Ты отвечаешь:

– Это кошка моего дома (именно так, без «из»), вот и драная.