Время других. Книга про поэтов

Тут почему-то мы резко прерываем разговор, встаем, идем куда-то, покупаем – знаешь, бывает, или уже не бывает? – не яйца, а яичный бой, битые яйца в банках, желтки плавают в белке, их по дешевке продают.

Приносим эти банки обратно, на них надпись: «Мадамъ Мирова, Киевъ» (ударение на «О», мы это почему-то знаем).

Всё.

И что все это значит?

* * *

Дорогой Женя! Можно было бы отшутиться по поводу твоего сна, но, думаю, этого делать не надо. Явно это сон тревоги, и твоей внутренней, и моей.

Семьи наши – это что странным образом мы будем с тобой соединены в будущем. Будем надеяться, что это будет не в больнице и не в тюрьме.

Интересно, что в этом сне, как и в жизни, переплетены наши литературные интересы и быт. В своем сне ты безотчетно уловил испытание, которое у меня и Оли было в июне.

Пожалуй, эта самая точная разгадка твоего сна.

Молодец, проявляешь чуткость, догоняешь и сечешь. Береги себя, Наташе – поклоны и чмоки. Твой Ю. Ар

Это был бы не Арабов, если б не сбил на лету едва возникающий пафос ироничной итоговой репликой с гламурными чмоками…

* * *

Он любил скорость, любил гнать на своей машине, любил деревенский свой дом, пропадал там, когда получалось…

Позвонил с дороги: еду в деревню. Вроде обычный разговор, но зависает: что нового, как жизнь, ни о чем.

Обычно мы созванивались по поводу, с целью, с мыслью, дальше разговор мог зайти куда угодно, но был начальный импульс, а тут не просматривался, что-то было не так, и вдруг, без перехода: болен, всерьез, рак, стадия та самая, лечиться не буду, еду в деревню, буду молиться, Оля будет травками отпаивать…

Он уезжал умирать.

Говорил спокойно, решение казалось твердым. Знал его характер, но все же забормотал про как же, про надо лечиться, про есть же новые лекарства, методы, как это у них называется, доказательная медицина, протоколы…

Бормочу и понимаю: прощаюсь, вот так, по телефону.

– Новые протоколы, говоришь? Протоколы, они всегда одинаковые. С точкой в конце.

* * *

Кто-то из учеников все-таки переубедил, он вернулся, стал истово лечиться. Рассказывал о враче, которому поверил.

И вдруг ночной звонок из Склифа: привезли по скорой, я умираю, умру этой ночью, а Олю ко мне не пускают. Говорят, ковид. Запрещено. Карантин.

Той ночью поставили на уши всех, кого можно и не можно, но ковидные стены были нерушимы.

Арабов выжил тогда, что и сам когда-то предсказал: «Так почему ты бредишь, что жизнь сиюминутна, / Застегиваешь криво дешевое пальто? / И умираешь ночью, и просыпаешь утро, / И шепчешь, просыпаясь: „не то, не то, не то…“»

Он вернулся домой, прожил еще два года.

Отказали ноги. Потерял голос. Созванивались теперь с Олей, так было и на этот раз.

– Женя, здравствуй, сейчас Юре трубку передам.

Юре? Как? И вдруг его голос:

– Привет, вот ты слышишь меня? А еще в чудеса не веришь…

– Да, верю, верю, чудо, «Король говорит»!

Голос глухой, паузы повисают, но говорит…

– Прости, не могу больше, трудно, Оле передам. Обнимаю тебя. Благослови тебя Бог.

– И тебя, Юра, хотя не знаю, имею ли право на него ссылаться.

– Имеешь, имеешь, все не так линейно, – глухо смеется, закашлялся.

Оля берет трубку.

Что-то ведет меня редкое по нынешним временам, радостное:

– Оля, я сейчас приеду, хорошо?

– Конечно.

Все та же облезлая многоэтажка. Все тот же раз и навсегда раздолбанный лифт.

А квартира не та, что была – теперь все в ней под Юру, под тяжело больного человека. Посреди комнаты больничная кровать со всеми приспособлениями, все необходимое на поверхностях, на подхвате, чтоб если что – то сразу.

В его профиле всегда было что-то не то от Данте, не то от Бабы-яги, теперь – вылитый, похудел до предела, запредельно.

Я закашлялся и поспешил заверить:

– Не волнуйтесь, это осталось после ковида, уже два месяца не отпускает.

Юра неожиданно подробно, обстоятельно рассказывает, как мне надо дышать через трубочку в стакан воды, как это полезно, развивает легкие. Хочет показать, не очень получается.