Время других. Книга про поэтов

Собственно, все.

Ну разве вот еще что.

Был наш Жозеф-Фердинанд с первых до последних дней своих весьма и даже маниакально упрям и ко всему еще и отрешенно мечтателен. Худо-бедно умел читать-писать, что, собственно, и дало ему возможность пристроиться в почтовое ведомство.

С письмами и бандеролями проходил он по тридцать два километра в день, что он сам и высчитал со свойственной ему дотошностью.

Никогда и никуда из родных мест не выбирался, однако популярные тогда, сейчас, всегда открытки с диковинными видами далеких мест, пышных дворцов и экзотических замков, которые он разносил по адресам, будили упомянутую выше отрешенную мечтательность, а также неуемное воображение.

И стали ему приходить прекрасные видения и таинственные миражи. Мерещились Фердинанду пышные дворцы, снились экзотические храмы.

Однажды, в достаточно зрелом возрасте сорока трех лет, в один малоприметный день 1879 года наш сельский почтальон по дороге домой споткнулся о камень.

Тут бы отмахнуться (к завтрему заживет), однако Фердинанд наклонился и взял этот камень в руки.

Красота его природных форм с морскими вкраплениями поразила почтальона в самую его мечтательно-отрешенную и (не забудем!) маниакально упрямую душу.

Этот камень Фердинанд воспринял как знак свыше.

(про магазин)

Стоя у дверей книжного магазина, в витрине которого красовалась «Антология современной русской поэзии», мы глядели по сторонам в поисках указанного в программе городка Отерива (или Отрива?), куда нас занесла нелегкая в лице местных поэтов – для выступления и представления этой самой поэтической антологии, в которой квартировало аж сто четыре поэта.

Очевидно, планировалось сто, но не смогли сдержать напор современной русской поэзии.

Отметим, что вышла антология в серии Bacchanales, что означает, естественно, «Вакханалии». Отметим, оставив без комментариев.

Откровенно говоря, и в Париже, Лионе, Гренобле я с некоторой оторопью вглядывался в залы, собиравшиеся слушать стихи русских поэтов – в оригинале и переводах. Впрочем, в большом городе всегда найдется несколько десятков, а то и сотня городских сумасшедших. Плюс эмигранты, слависты, поэты. Но здесь…

Городок, а точнее поселок, Отрив состоял из нескольких симпатичных домиков, расположившихся по сторонам уходящей куда-то вдаль автотрассы. И еще нескольких домиков, разбросанных в предгорьях вокруг.

Где-то, несомненно, присутствовала мэрия, а также церковь, школа и почта, без которых не обходится ни одна французская деревенька, но они прятались в предгорьях.

Встречал нас директор магазина – огромный, неряшливый, обаятельный, лохматый. В магазине хозяйничали еще две девушки-продавщицы.

Помимо хозяина, двух продавщиц, а также бродивших меж прилавков с заморскими книгами Маши Степановой, Олеси Николаевой, Гандлевского, Рубинштейна и автора этого мемуара, в магазине была пара покупателей в отделе «для дома, для семьи». На призыв прийти на вечер русской поэзии они ответили синхронной неопределенной улыбкой.

Угощая нас лимонадом домашнего приготовления, лохматый хозяин книжного не без гордости уточнил, что это его мама приготовила и что она обязательно придет к нам на вечер.

– Уже четверо, – мрачно констатировал Рубинштейн.

– Для такого мегаполиса немало, – силясь приободрить всеобщего концептуального любимца, я показал ему обнаруженный на краеведческой полке буклет «Демографическая эволюция поселения Отрив». Динамика роста населения воодушевляла: в XV веке, точнее в 1474 году, здесь был 121 двор и 786 душ. Три века спустя, в 1760 году, было уже 250 дворов и 1580 душ. Видимо, это и был пик расцвета, поскольку еще два века спустя, в 1990-м, здесь было всего 1202 человека.

– А сейчас? – спросил я подошедшего хозяина.

– Чуть больше тысячи, включая грудных младенцев, стариков и наезжающих сюда из Лиона и Гренобля дачников…

До выступления оставалась пара часов. Разведка доложила, что неподалеку, над речкой, есть пивной бар, куда мы и направились.

Вокруг было так тихо и пусто, как бывает только в первых кадрах классических американских боевиков.

Сопровождавшие нас местные поэты мягко напомнили, что в программе у нас еще посещение местного музея: «Le palais ideal du facteur Cheval».

Надо сказать, наш бродячий поэтический цирк не больно жаловал всяческие краеведческие радости и общекультурные мероприятия, обозначенные в программе. Но тут мы свернули со столбовой дороги постсоветской литературы в кабак – и пошли в музей.

Даже и не знаю почему. Быть может, рассеянный Гандлевский, как тот почтальон, споткнулся о камень. А может, слово Ideal, на всех языках звучащее одинаково, отзывается в сердце каждого стихотворца.

По дороге возникли трудности с переводом. Le palais ideal du facteur Cheval? Дворцовый идеал Лошадь-фактора? Идеальный дворец Конского почтальона?

Трудности с переводом оказались не только у нас. В русском переводном издании довольно авторитетного турбука место, куда мы направились, и вовсе было обозначено как «Дворец живой лошади».

Лошади? Еще и живой? Ипподром, что ли?

(про замок)