Время других. Книга про поэтов

«Поскольку природа наделила меня строительным материалом, я должен стать архитектором и каменщиком», – решил почтальон Шеваль, воспринявший (напомню) камень под ногами как знамение свыше и набивший уже на следующий день все карманы такими же красивыми знамениями.

Сначала он приносил домой камни в карманах, затем в корзинах, потом появилась его легендарная тележка.

Первые двадцать лет он работал в одиночку. Фердинанд был самоучкой, не знал не только архитектурных теорий, но и строительных практик. Он месил цемент так, как когда-то учеником пекаря месил тесто.

Он нередко работал по ночам, при свете керосиновой лампы, поскольку строил замок по совместительству, без отрыва от основного места работы.

Его вдохновляло все – Восток и Запад, готика и модерн, пирамиды и буддийские храмы. В его воображении и сооружении они смешаны в непредсказуемых сочетаниях и лишь отдаленно напоминают прототипы. Поскольку у сельского почтальона не было никакого образования, у него не было ни культурных предпочтений, ни культурных предубеждений. К тому же он никогда не выезжал из родных мест и потому не имел реального представления не только о границах эпох и стилей, но и о государственных границах.

Идеальный дворец почтальона Шеваля абсолютно эклектичен и одновременно абсолютно целен. Переполняющие его разнородные детали соединяют не столько проволока и цемент, сколько вселенская любовь. А также терпенье и труд, которые, как известно, все перетрут. Кстати, подобными глубокомысленными сентенциями обильно украшены стены дворца, со ссылками на Христа, Будду и самого себя.

Одна из таких надписей сообщает, что свой дворец Фердинанд строил 10 тысяч дней, 93 тысячи часов, 33 года.

Идеальным еще на стадии строительства его назвал один местный поэт, безумным – односельчане. Впрочем, они все-таки терпели съехавшую крышу соседа, поскольку был он не буйным, да и почтальонским своим ремеслом не пренебрегал.

Кстати, о крыше. У идеального дворца ее нет никакой, даже съехавшей. Если задуматься – и быть не может.

Идеал не может быть средой обитания. Дворец скромных размеров, с обычный деревенский дом, вообще не имеет жилых помещений. С женой и детьми почтальон жил не здесь, а в скромном домике в углу двора.

Почтальон Шеваль оказался концептуалистом покруче ошалело взиравшего на этот идеальный концепт бывшего библиотекаря Рубинштейна, нервно теребившего свои легендарные карточки…

(про Францию)

Вообще-то она совсем другая и менее всего походит на творение отривского безумца. Французской классической симметрии соответствует регулярный парк четверостиший, что я и попытался выразить чуть позже, где-то уже под Парижем:

квадратный двор фонтан и павильонпохоже мы во франции на ужинздесь фаршируют дам былых временони балет на льду а я и так простуженсимметрия обратного путикороткого как пара зуботычинкогда рискуешь вслух произнестичто мир вокруг не слишком симметричен

(про вечер)

Вечер современной русской поэзии в местном книжном собрал пятьдесят шесть отривцев. Хозяин магазина дотошно пересчитал. Учитывая численность населения в тысячу человек, это примерно как если бы в Москве на вечер поэзии пришло полмиллиона.

Вечер как вечер. Мы читали стихи, Кристина Зейтунян, замечательная русская парижанка, пересказавшая по-французски едва ли не нас всех, читала переводы, зал был терпелив, вопросов было много. Вопросы франкоязычных аудиторий, собиравшихся послушать нас в разных городах, были похожи друг на друга, но весьма отличались от вопросов, которые задавала нам русскоязычная аудитория, собравшаяся на вечер русской поэзии в парижской мэрии. Тут каждый вопрос звучал одновременно как мучительная исповедь, дикий приступ жеманства и рассеянное размышление обо всем сразу. Причем звучал долго, да и ответа как-то не предполагал. Самые вежливые в конце своего сбивчивого монолога добавляли «Не так ли?», что хотя бы формально переводило его в вопрос.

Рубинштейн авторитетно кивал в ответ и говорил: «Так точно», – вследствие чего аудитория проникалась к нему особым доверием.

(про признание)

Через несколько лет после смерти сельского почтальона в Отриве проездом очутился Андре Бретон. В идеальном дворце вождь французских сюрреалистов увидел то самое спонтанное выражение бессознательного, которого он так настойчиво добивался от своих попутчиков и последователей, а в создателе дворца – идеального провозвестника и предтечу сюрреализма. Бретон посвятил ему стихотворение в своем самом знаменитом сборнике «Седовласый револьвер».

Хотел было добросовестно и кропотливо перевести стихотворение Бретона «Фердинанд Шеваль» на русский, поскольку более адекватного способа описания неописуемого, невообразимого почтальонова дворца, нежели «автоматическое письмо» столпа сюрреализма, видимо, нет и быть не может.