Время других. Книга про поэтов

Следом за понабравшимся академической респектабельности Кутиком литературно позавтракать с нами подтянулся Раф Левчин, о существовании которого я, честно говоря, подзабыл за те три десятилетия, что прошли с одного скандального поэтического вечера, где мы оба читали стихи. Раф оказался навеки обижен именно этим обстоятельством: остальные – вот они, а про него забыли. Пришибленный успехом того ставшего легендарным действа, он не мог говорить ни о чем другом. Законсервированная в чикагской глуши обида стала темой не только того завтрака, но всей его жизни.

* * *

В Вашингтоне нас озадачили: выступлений много, залы большие, но самое важное завтра – итоговый вечер в Библиотеке Конгресса, в присутствии (забыл кого), а также (забыл кого) и (забыл кого). Пиджак и галстук обязательны.

И где их взять? Я считался самым ответственным в нашей птице-тройке, что было нетрудно на фоне Лены Фанайловой и Юлика Гуголева. Однако Гуголев оказался предусмотрительней, на дне его дорожной сумки ждали своего часа не только пиджак, но и галстук. Даже два. Уже легче. С утра сбегал трусцой в ближайший секонд-хенд, нацепил невнятный пиджак, в котором и взошел под монументальные своды Библиотеки Конгресса.

В фойе, где суетливая публика затоваривалась нашей антологией в блекловатой обложке и колой в красных картонных стаканах, меня ждал новый эпизод сериала «Встречи с прошлым». Опершись о псевдоантичную колонну, стоял Алексей Цветков с глазами неотсюда.

Незадолго до Цветков внезапно вернулся к стихам после почти двадцатилетнего перерыва, и его книжка поразила новое поколение невозмутимой поступью философа, олимпийца, мизантропа и космополита.

В ту нашу встречу Цветков был как-то особенно грустен, неряшлив, потерян. Особенно на фоне наших полосато-гуголевских галстуков. Классно все совпало, Алексей здесь, тоже, конечно, с нами выступит, должен выступить, тем более что и в антологии, естественно, есть его стихи. Надо организаторов предупредить.

Оглядываюсь в поисках долговязого Джойи, его не вижу, зато вижу входящую в зал школьную мою любовь. Ту самую. Еще один флешбэк затянувшегося ностальгического сериала?

И все былое, и все такое… Нет, врать не буду. Не встрепенулось, но все же. Казалось, тот острый приступ гормональной графомании, ворох стихов, как больше никогда, канул без следа, но тут из дальних отроческих байтов памяти всплыла строчка: вздернутый к вам нос. Почему к вам? Бог весть. Впрочем, нос и теперь был все так же мило-курнос.

* * *

Как больше никогда? Нет, был, был еще один выброс, не меньший ворох текстов.

Казенный лагерь, где из нас, рядовых необученных студентов мехмата, второпях клепали офицеров запаса. Все за тебя расписано от подъема до отбоя, целый месяц не нужно заморачиваться, что делать со своей молодой бессмысленной жизнью, куда себя девать, руки-ноги заняты, голова свободна…

Не только недочищенные сапоги и недозатянутый ремень – все во мне было поперек приставленному к нам старшине. Сам я был ему поперек.

Однажды он вызвал меня:

– Завтра с утра комиссия, – он выразительно поднял глаза к отсутствующим в тесной каптерке небесам. – Хотят посмотреть, как тут у нас студенты-москвичи живут, срочно нужен боевой листок про ваши будни.

– А я причем?

– Есть сведения (вот сволочи, предатели), что тебя в вашей университетской газете печатали, в общем, не обсуждается. На сутки от всего освобождаю, пиши, рисуй, после отъезда комиссии – увольнительная.

– Ладно, попробую, аналог дайте.

– Какой еще аналог?

– Аутентичный боевой листок.

– Наш, что ли? Пришлю. И не «Ладно», а «Есть!».

Принесли выразительный листок местной солдатской роты. Сваял один к одному, но не в прозе, а в стихах, заполировав пятистопный ямб рифмами типа портянки-мехматянки.

Листок прикрепили на видном месте. Перед отбоем старшина услышал, как однокурсники зачитывают фрагменты чуть не хором и дико ржут, заподозрил, но было поздно, махнул рукой, ушел.

Звезда на погонах приехавшего начальника была одна, но очень большая. Приветствуя наш кривоватый строй, он процитировал четверостишие из моего листка.

Все. Старшина с тех пор обходил меня стороной, невидимым циркулем круг описывал.

Пожалуй, это единственный раз в жизни, когда муза меня хранила. Муза в одеждах цвета хаки.

* * *

Из внезапных воспоминаний о школьной любови и прочем не без труда вернулся в неспешно заполняемый публикой зал, к Цветкову, от него к Джойе, которого нашел на сцене, досконально проговаривающим с ведущим все детали выступления.

– Нет, Evgeny, никак нельзя. Конгресс, – и он, как тот армейский старшина, поднял глаза к потолку. – Вот утвержденная программа, никаких изменений, никакого Цветкова. Трое прилетевших из России, все.

– Но без Цветкова невозможно, это большой русский поэт, и он, естественно, есть в антологии, он должен выступать с нами…

И мы сдались, выступили. Почему не настоял, что без Цветкова никак, откуда это подчинение чужому ритуалу, начиная с дурацких галстуков? Зачем? Выгнали бы? А даже если?