Время других. Книга про поэтов

В конце концов, антология уже вышла, вот она, на двух языках, и в твердой обложке, и в мягкой, бери не хочу.

* * *

С Приговым или Арабовым, с другими, ну не знаю, с Гандлевским или Рубинштейном мог долго не видеться, но при встрече диалог продолжался с абзаца, с запятой или даже без запятой, как это принято нынче в стихах. С Цветковым иначе, с ним было сложнее, и, похоже, не только у меня. Он был рассеянно-герметичен, открываясь скорее в текстах, да и то…

После выступления мы сидели в соседней забегаловке с пивом и крылышками. Я начал было про школьную любовь, полируя оживлением возникшие шероховатости, пока не понял – он не здесь, он не то чтобы не обижен, но ему не до того в непростых его отношениях с мирозданием.

* * *

Меж тем мы вырастали из этих студенческих поэтических посиделок, покидали гнездо, Бахыт вслед за Цветковым улетел за кордон, тогда казалось – с концами, навсегда, я появлялся в студии эпизодически, а Сопровский в тот вечер, похоже, и вовсе случайно забрел.

Читали новые стихи по кругу, потом Саша подошел, как всегда, расхристанный снаружи и абсолютно собранный, сосредоточенный внутри, и со всей свойственной ему в таких случаях серьезностью и ответственностью за русскую литературу в целом дал оценку прочитанному мной – да, вот это то, что надо, а здесь не очень, позвал к себе – почитать побольше, поговорить о стихах и жизни.

Он работал бойлерщиком, сидел ночами в районной поликлинике.

Вход в подвал я нашел не сразу, звонок не казалось, что живой, но сработал, Саша распахнул дверь и широким жестом пригласил к столу.

Я привез, естественно, и закуску не забыл, мы читали друг другу стихи, свои, не свои, и в какой-то момент, уже совсем хороший я говорю:

– Саша, а где бойлер?

У Сопровского было два агрегатных состояния – он был либо очень серьезен, даже мрачен, либо шутил, тоже очень своеобразно, и сам отрывисто хохотал.

Он посмотрел на меня пронзительными наполеоновскими глазами из-под челки и спросил:

– Какой бойлер?

– Ну если ты бойлерщик, то должен быть бойлер!

Пауза. Он смотрит на меня не мигая и заключает:

– Логично.

И мы пошли искать бойлер. И мы его нашли – не наощупь, а на слух. Он булькал. Значит, он и есть бойлер.

Довольные результатом трипа по темным подвальным закоулкам, мы вернулись к столу. Я слегка протрезвел от железной логики собственного вопроса и последующих блужданий и говорю:

– Слушай, а в чем заключается твоя работа?

– Как в чем? Я бойлерщик, – сказал Сопровский не без гордости и добавил: – Ночной.

– И что? Что ты должен делать?

– Ну как, если что, я должен позвонить, вот телефон, – и он указал на допотопный черный агрегат на стене, на который была наклеена бумажка с номером – видимо, куда именно звонить, если что.

Я упрямо продолжил постигать суть работы ночного бойлерщика:

– Саша, а как ты будешь знать, что что-то случилось, мы же только что еле нашли этот бойлер?

– Ну как? Если что-то случится, это же будет видно!

И была в этом его ответе такая убежденность и убедительность, что я до сих пор не знаю: может, это был такой тонкий троллинг? Он мог.

* * *

В Шереметьеве, пройдя все шмоны и просвечивания, я искал глазами свободное кресло в ожидании посадки в самолет, как вдруг увидел Цветкова. Склонившийся над книжкой, он был похож на нахохлившуюся городскую птицу.

Приближаюсь. Книжка тонкая. Значит, стихи. Еще пара шагов. Уже видна фамилия автора: Цветков.

– Правильный выбор, – говорю.

Оборачивается. Смеется. Показывает с удовольствием: только что книга в Москве вышла.

Иронию мою и чувствует, и не чувствует. Для него это нормальное чтение. Может, для поэта это и есть самое нормальное чтение?

Летим одним рейсом. Обрадовались неожиданной возможности поговорить не на ходу.

– На лету! – подтвердил Цветков.

Объявили посадку. Поднимаясь по трапу, обнаружили на носу имя самолета: Осип Мандельштам.

Хорошо нам тогда летелось на «Мандельштаме». А в Москву через неделю я возвращался… на «Борисе Пастернаке», о чем хотел, но так и забыл потом ему рассказать.

Алексей Цветков был гражданином мира не потому, что в разные годы жил в Америке, Германии, Чехии, Израиле, а по редкому умению увидеть этот мир сразу весь, целиком, окинуть его взглядом ясным, холодным, отрешенным – и одновременно острым и печальным.

Он был гражданином мира. «Алексей Цветков» – правильное имя для самолета, который совершит однажды кругосветный полет.

* * *

От дома Марка у Новодевичьего до нашего даже не десять тысяч веленых шагов, а все пятнадцать. Шатуновский, некогда заразивший меня самопальным москвоведением, выбирает маршруты все большей кривоколенности, пытаясь обойти перманентный ремонт московских дорог. Тщетно. Из-под развороченной тротуарной плитки там и сям торчат драные куски некороткой моей жизни.

Затерянный в паутине переулков кособокий скверик подле старого храма, что в Могильцах, теперь весь в свежепроложенных дорожках, бордюрах, клумбах и скамейках, а тогда…

Впрочем, одна скамейка и тогда имелась. И классический обрывок газеты, весь в жирных пятнах от нарезанной толстыми корявыми кругами колбасы.