Всеволод Кочетов. Страницы жизни, страницы творчества

В. Кочетов последовательно проводил в общих направлениях — годовое и продуманное до деталей — квартальное планирование содержания журнала; план очередного номера лишь уточнялся накануне подготовки и сдачи его в набор. При этом в ходе обсуждения не только квартальных, но и годового плана выяснялось, что все основные романы и повести, намеченные к публикации, уже известны главному. Внимательно наблюдая за работой отделов редакции, он сам руководил отбором рукописей, а для этого надо было прочитать их не один десяток. Когда он успевал все это делать — остается загадкой. Верстку каждого номера не «просматривал», а с карандашом в руках пристально прочитывал от первой до последней страницы. Это не имело значения, где он в данный момент находится: в Ташкенте или Владивостоке, в санатории или в больнице — верстку выходящего номера ему непременно подай. Посылали самолетами и за рубеж.

В общем, привычная для нас картина: входит, бывало, в редакцию с охапкой прочитанных рукописей и версток и уходит в конце рабочего дня с не меньшей. Читал он рукописи крайне тщательно, по ходу чтения внося в текст стилистическую правку, делая на полях свои пометки и замечания, обогащая мысль автора конструктивными советами и предложениями — и все это с тонким пониманием своеобразия каждого произведения, с должным тактом, не ущемляя самолюбия писателя, чего требовал и от нас, сотрудников редакции. И в абсолютном большинстве случаев не только молодые, но и опытные писатели внимательно прислушивались к замечаниям и советам Всеволода Кочетова. Его слово опытнейшего редактора подкреплялось его авторитетом крупного художника, глубоко постигшего особенности творческого труда.

Некоторые писатели, поэты, критики и публицисты, входившие в литературу через широко открытые двери главного редактора «Октября», ныне говорят о «кочетовской школе» редакторского искусства[165]. Верно, была такая школа, и ее традиции, надеюсь, не растеряны в деятельности учеников Всеволода Анисимовича.

В. Кочетов любил журнал и уделял ему такое место в своей жизни, что времени на собственное творчество у него, казалось бы, уже и не оставалось; тем удивительней, что не иссякало и оно. Громадная работоспособность этого человека служила многим из нас, близко знавшим его, и примером и укором — тут сравняться с ним было просто невозможно.

* * *

На поверхностный взгляд может показаться, что с романом «Секретарь обкома» В. Кочетов исчерпал свои возможности в художественном исследовании современности. Однако этот взгляд именно поверхностный и ошибочный. До последних дней своей жизни В. Кочетов не знал никаких творческих кризисов и метаний, оставались неисчерпаемы и его возможности в художественной «разведке» современности. Просто для писателя наступил период, когда необходимо было оглянуться на пройденный путь и высказать то, что оставалось невысказанным много лет, в частности как свидетеля и участника Великой Отечественной войны. Так в середине 60-х годов появилась книга В. Кочетова «Улицы и траншеи. Записи военных лет».

Сама история создания и публикации «Записей» служит одним из многих примеров, разрушающих сложившееся кое у кого представление о «спешке» В. Кочетова в работе над своими произведениями, о «недостаточной» требовательности к себе и т. п. А вместе с тем вся эта история — свидетельство страстной преданности писателя современности и ее «горячим» проблемам.

В беседе со студентами и преподавателями Литературного института имени А. М. Горького весной 1960 года В. Кочетов рассказывал: «Во время Отечественной войны я задумал и начал писать книгу об обороне Ленинграда. Блокадные условия не очень способствовали такому труду, но я писал, писал ночами, написал довольно много. А показать кому-либо написанное так и не решался, работу временно оставил. Я утопал в обширнейшем материале, который еще требовал большого обдумывания и самого тщательного отбора, чтобы вместо романа не получился беллетризованный военный репортаж типа «день да ночь — сутки прочь».

Главы этой книги лежали в столе, а я тем временем писал повести о людях колхозного труда, после них роман о сельской интеллигенции, военные и «мирные» рассказы — писал то, что уже было выношено и обдумано.

Работая над этими вещами, я не терял, конечно, из виду и книгу о Ленинграде, о его героической борьбе в кольце вражеской осады, и, в конце концов, рукопись ее вновь была вытащена из стола.

Но и на этот раз дело еще не пошло. Факты, дневниковые записи, правда летописная заслоняли собою правду вымысла, не оставляли места для художественного переосмысливания подлинной жизни»[166] (курсив мой. — П. С.).