Занимательная история Церкви

Церковь с самого начала отнеслась к этой практике крайне неодобрительно. Иоанн Златоуст прямо называл ее растлением под видом подвижничества. Григорий Богослов, Григорий Нисский и Киприан Карфагенский обличали сожительствовавших с женщинами клириков, советуя им лучше жениться, раз уж они не могут хранить целомудрие. Тем не менее, синисактизм широко распространился как на Востоке, так и на Западе. Для оправдания сожительства приводились самые разные причины. Например, дева осталась сиротой — значит, кто-то должен о ней заботиться. Если она богата, мужчина помогает ей распоряжаться имуществом, если бедна — она ведет его хозяйство, готовит, шьет, накрывает на стол, омывает ноги. Мужчины называли другие причины: они помогают слабым женщинам, заботятся о них, а сами получают «духовное утешение».

В сожительстве с субинтродуктами имелись все признаки брака, кроме плотской связи. Фактически, это была попытка создать новый христианский брак без секса. Предполагалось, что «супругов» в таком союзе связывают чисто платонические отношения. Что дурного в том, если мужчины и женщины живут под одной крышей, соблюдая целомудрие и не имея дурных мыслей? На самом деле подобные связи создавали большой соблазн при полном отсутствии контроля. Подозрительно было уже то, что в подруги выбирали только молодых и красивых женщин. «Семейные пары» относились друг к другу с большой нежностью, ревновали, привязывались так, что наотрез отказывались расставаться, несмотря ни на какие пересуды и запреты. Когда епископу Леонтию Антиохийскому запретили жить с Евстолией, тот предпочел оскопить себя, но оставить ее в своем доме. Духовные жены и мужья часто жили в одной комнате или приходили друг к другу по ночам («но не для всенощных бдений», замечал Златоуст), вместе нежились в постели, целовались, обнимались. Тем не менее, девы возмущались, когда кто-то начинал подозревать их в разврате: они заявляли, что остаются девственницами и готовы подвергнуться осмотру акушерок. Некоторые каждый день вызывали к себе повивальных бабок, чтобы те свидетельствовали их непорочность. Киприан возражал, что такие свидетельства еще ничего не значат: дева может оставаться девственной телом, но не душой, и не всякий разврат оставляет телесные следы. Епифаний Кипрский прозрачно намекал, что «духовные мужья» прибегают к онанизму, чтобы их подруги не забеременели. Тем не менее, как писал Тетулллиан, иногда их выдавал доносившийся из дома детский плач.

Критика духовенства

Жалобы на невысокий нравственный уровень духовных пастырей появились в Церкви намного раньше, чем она заняла господствующее положении в империи. Уже в III веке Ориген сокрушался, что церковь «вместо дома молитвы превратилась в разбойничью пещеру из-за жадности и роскоши некоторых христиан», к числу которых относились и «главы народа Божия». После реформ Константина положение изменилось к худшему. Прилив огромного числа верующих и строительство большого числа храмов потребовали массового «призыва» новых клириков. К чему это приводило, ясно видно из книг и выступлений известных проповедников той эпохи. Читая их гневные речи против пороков духовенства, можно подумать, что в высших кругах Церкви собирались только отбросы общества. Даже если учесть, что многое говорилось в обличительном или нравоучительном запале, со свойственными в то время риторическими преувеличениями, картина все равно получалась удручающая.

Григорий Богослов, например, писал, что священство — это открытая дверь, куда входит кто попало: пьяницы, бродяги, обманщики, льстецы, ожиревшие чревоугодники. «Лев, ехидна, змея более великодушны и кротки по сравнению с дурными епископами, исполненными гордости и не имеющими и искры любви». Он обвинял их в чванстве и обжорстве, описывая, как после обильной трапезы, «едва переводя дух от пресыщения», они влекут свое «больное чрево» на следующий пир.

Златоуст был такого низкого мнения о духовенстве, что советовал благотворителям не раздавать деньги через клириков: «Это все равно что вливать свою собственность в море». Примеров воровства и мошенничества среди церковных чинов было сколько угодно. Про Антонина Эфесского писали, что он разворовывал мрамор из крещален и украшал ими свою баню, а церковные сосуды переплавлял в серебро и дарил сыну. Епископа Пелузийского обвиняли в том, что тот раздает церковные должности своей родне, присваивает себе имущество Церкви, «предается похоти, гневу, недозволенной любви». Его пресвитеры составляли веселую компанию, проводившую время в пьянстве и непотребных развлечениях, включая мужеложство. Их предводитель Зосима за взятки отпускал тяжкие грехи, а его товарищ спекулировал хлебом, перепродавая его втридорога во время голода. Чтобы скрыть личное обогащение, некоторые епископы прибегали к приему, который хорошо знаком и в наше время: они записывали церковные деньги и имущество на имя своих родственников.