Заповедная Россия. Прогулки по русскому лесу XIX века

Подобные образы человека, трудящегося на лоне природы, возвращают нас к традиции изображения фигур в пейзаже и отсылают к полотнам XIX века с идеализированными крестьянскими персонажами. Кэти Фрирсон и Крис Или в своих исследованиях утверждают, что к последним десятилетиям столетия пейзажисты преимущественно отказались от изображения фигур на картинах, в какой-то мере из-за того, что крестьянские образы стали вызывать полемику, а сельская реальность изменилась. Или полагает, что, избавившись от людей, художники сумели достичь эффекта взгляда на мир глазами этих самых крестьян.

Эти картины предоставляли городским жителям возможность… разделить крестьянскую перспективу, увидеть то, что видит народ. Таким образом, русские пейзажи стали основой для формирования общественного мнения, воображаемым местом, где, пусть и на мгновение, стало возможно преодолеть ту пропасть, которая все еще разделяла русское общество [Ely 2002: 218].

По мнению Фрирсон, живописцы переключились на романтическое изображение мира природы, в котором человек отсутствовал либо был второстепенным; критический реализм предшествовавшего поколения обратился к иным темам – к городским пейзажам [Frierson 1993: 191–192]. Нестеровские пейзажи интересным образом подготавливают этот переход: к примеру, его триптих представляет Сергия крестьянином, а его труды по строительству изображает столь же естественными, как и окружающая природа.

Не все картины цикла Нестерова о Сергии были удачны, и стоит отметить, что одну из них и сам художник называл провалом – а именно «Юность преподобного Сергия», над которой он работал в промежутке с 1892 по 1897 год[262]. На этой картине Сергий изображен на лесной поляне, в месте своего уединения в годы до основания им Троицкого монастыря: молодой святой стоит, а у его ног лежит медведь. Медведь большой, он частично скрыт за складками Сергиевского подрясника. Его шкура играет темным и светлым, как и пейзаж на нестеровской картине – медведь будто бы прорастает из земли или, наоборот, в нее возвращается, погружаясь обратно в подземный мир спячки, в которую вскоре впадет. Сергий же стоит, чуть левее от центра, с нимбом святости, на свету превращающимся в сияющий ореол, на заднем фоне виден свежий сруб часовни. Как и во многих других работах Нестерова, здесь создается орнамент из темноты и света, природных и человеческих образов: фигура святого поднимается от земли, слово береза или елка, стоящие за ним, контрастируя с темным фоном картины – массивом затененного леса с левой стороны, зеленым озером справа и черно-коричневой шкурой медведя. Каждое из этих темных пятен добавляет глубины, обозначает близость тьмы, о которой из-за сентиментальности картины иначе можно забыть.

Включение в картину еще одного живого существа – медведя – делает ее более сложным образом: ведь природа, с которой святой взаимодействует – это уже не просто пейзаж (сколь бы живым он ни казался), но еще и существо с собственной, дикой волей. Сценка, как уже говорилось, восходит к житию и повествует о том, как Сергий разделил свою скромную пищу с голодным медведем. Изображения Сергия с медведем присутствовали в дешевом издании жития святого: на одном из них Сергий просто сидел у своей лесной пещеры, мирно наблюдая, как медведь ест его постный хлеб. В. Н. Лосский описывает эту встречу Сергия с медведем как знак того, что был «восстановлен нормальный строй вселенной, при котором вся природа, объединенная вокруг человека, подчиняется Богу», и цитирует автора канонического жития Сергия XV века: «Когда в каком человеке живет Бог и почивает Дух Святый, то ему все покорно» [Лосский 2014: 195]. Но ни в популярных изданиях жития, ни на картине Нестерова Сергий не представляется хозяином зверю. Медведь – самое знаменитое русское животное, символизирующее саму Русь, а также вечный спутник крестьянской жизни: лекарь и шут на деревенских рынках и ярмарках, проклятие крестьянских хозяйств, косолапый любитель меда из сказки, пережиток древних верований и шаманских практик. В народной культуре медведи даже ассоциировались с самим Сергием, а осенний день его памяти считался днем, когда медведи залегают в спячку. Джек Хейни в своем исследовании русских сказок отмечает, что традиционное празднование возвращения медведя в подземный мир проходило 25 сентября, день святого Сергия и день посвященных ему празднеств 1892 года, и это слияние Хейни считает доказательством того, что Сергий заменил «медведя в качестве посредника между русским крестьянином и Богом» [Haney 1999: 69][263].