Заповедная Россия. Прогулки по русскому лесу XIX века

Статичные полотна Нестерова последних лет царизма часто оставляют впечатление постановочных рекламных листков, изящных оживших картинок, которые парадоксально безжизненны. Мы знаем, насколько сильные эмоции могут быть вызваны искусством и переданы за «четвертую стену» холста, из воспоминаний Нестерова о походе его, восьмилетнего, в уфимский театр на спектакль по пьесе «Параша-сибирячка».

Перед глазами – нарисованный занавес. Он поднялся, и я, прикованный к сцене, обомлел от неожиданности… Передо мной был настоящий, настоящий еловый лес, валил хлопьями снег, снег был повсюду, как живой. В лесу бедная девушка; все ее несчастные переживания тотчас же отозвались в маленьком впечатлительном сердечке. Шла «Параша-сибирячка». Что я пережил с этой несчастной Парашей! Как все было трогательно; и горе Параши, и лес, и глубокий снег – все казалось мне более действительным, чем сама действительность, и быть может, именно здесь впервые зародились во мне некоторые мои художественные пристрастия, откровения [Нестеров 1985:41][269].

В своих лучших образцах живопись Нестерова переносит нас сквозь плоскость авансцены в воображаемый и прочувствованный мир, трогающий нас. Художник заставляет нас думать, будто мы знаем эти места и будто нас там тоже могут знать. Он убеждает нас, что это не просто пейзаж, а дорогое и разделяемое с близкими пространство – мир, который, по словам Люси Липпард, мы знаем не как туристы или зрители, а изнутри [Lip-pard 1997: 7–8].

* * *

Если проехать на велосипеде километров десять по сельской местности округа Мэн от моего дома, окажешься в месте, которое я теперь вижу нестеровским пейзажем. Это ничем не примечательная равнина в окружении елей, берез и сосен, растянувшаяся от дороги вниз и потом наверх, до холмов вдалеке. Два года назад, ранней весной, я как-то взяла с собою фотоаппарат в надежде запечатлеть то разлитое в атмосфере ожидание нового рождения, которое присутствует на стольких картинах Нестерова. Северные вёсны непостоянны и абсолютно непредсказуемы: березы покрываются бледными на фоне темно-зеленой ели листиками, папоротники продираются сквозь полог леса, завитки аспарагуса зеленеют в осыпавшейся, бурой прошлогодней листве. Именно этот уголок Мэна напоминает мне Нестерова из-за сливающихся здесь лесов и поляны, гармонии старых гигантских и тоненьких молодых деревьев, ощущения, будто в этот пейзаж можно войти, пусть туда и не ведет никакой тропинки. Картины Нестерова сделали конкретно этот пейзаж моей родины родным для меня; я остановилась, чтобы впитать его, сделать паузу и предаться созерцанию, прежде чем продолжить движение.

Когда я остановилась там сегодня, пейзаж немного изменился, и дело не только в том, что на дворе июль: ели на заднем плане, напоминающие оставленный без присмотра запас новогодних елок, теперь под два с половиной метра ростом, а поляна за ними заросла березой и кленом. Под рождественскими елочками оставлен небесно-голубой «шевроле» с красной моторной лодкой на прицепе. Я стою в тени раскидистого клена и пью из своей бутылочки с водой; пока я пью, по дороге проезжает местный фермер на тракторе и машет мне. Время заготавливать сено, и повсюду видны кучи травы и пучки мышиного горошка, скатавшиеся на ветру и выброшенные на асфальт. Через дорогу от «нестеровского» пейзажа – пограничная стена Новой Англии, с булыжниками, прорезающими злопамятную землю, которую наверняка обрабатывали, сколько было можно, пока фермер не переехал куда-то и не позволил клену и дубу вернуть ее в свои владения.