Заповедная Россия. Прогулки по русскому лесу XIX века

Безмятежно сидящий у ног молодого еще нестеровского Сергия медведь больше похож на меховой ковер или какую-нибудь панду, чем на ритуального зверя, от которого зависят вопросы жизни и смерти. В годы, когда Нестеров закончил «Юность преподобного Сергия», медведи для традиционной России были не просто картинками – они уже стали предметом зоологического и этнографического интереса, а указом 1866 года были запрещены традиционные представления с медведями, ради которых зверей привозили в самые отдаленные деревни. Начав работу над картиной, Нестеров несколько раз посещал Московский зоопарк, где делал наброски с живой звериной натуры. Основателей зоопарка педагогика волновала больше забавы, и они рассчитывали на новый тип публики, отличающийся от завсегдатаев масленичных гуляний, на которых медведей выставляли перед толпой зевак. Но когда финансирование прекратилось, Московский зоопарк стал менять хозяев, переходя от антрепренеров к зоологам и обратно, и ко времени визитов Нестерова в начале 1890-х годов представлял собой запущенное место, измученное как финансовыми, так и погодными неурядицами[264]. И зоопарк, и законодательный акт 1866 года стали символами эпохи с ее радикально изменившимся отношением к самому русскому из зверей[265]. Все это, надо понимать, добавило неловкости к осуществляемой Нестеровым попытке изобразить отношения между святым и его тотемным животным[266].

Много лет спустя Нестерову придется признать картину неудачной. «Сергия надо увести с картины. Он не удался. Плох. А медведь – бутафорский или из магазина меховых вещей Сибирского торгового дома А. Михайлова, хотя я и ходил в зоологический сад, когда писал его. А вот пейзаж – другое дело. Он, кажется, удался» [Дурылин 1976:156]. Друг и биограф Нестерова С. Н. Дурылин предлагает более оптимистичный взгляд на полотно, взгляд, выдающий в нем родственную художнику душу и вычленяющий из неудачной работы ее несовершенно воплощенный замысел: «Во всех своих эскизах Нестеров устранил это трогательное кормление медведя пустынножителем – он усилил мотив светлой дружбы человека со зверем, дружбы, на которую радуется окружающая природа». И в комментарии к финальному варианту картины Дурылин указывает на важность того факта, что Сергий изображен вне кельи, так что даже можно подумать, что он живет в лесу, а не в жилище: «…и не знаешь даже, нуждается ли он в келье – до того он с природой, в природе и как-то включен и вобран в природу» [Дурылин 1976: 152].

Не менее, чем сама защита картины Дурылиным – который спорил с разгромившим ее («стилизованный пейзаж, взятый у сухих византийцев») критиком Стасовым, настаивая на том, что пейзаж у Нестерова «рождался из любовного изучения русского леса», – примечателен и его финальный вывод, что несовершенство картины состоит не в ее отдельных элементах, а в их взаимоотношениях. Есть свидетельства того, что Нестеров мучился с Сергием и его медведем еще на стадии написания картины: в какой-то момент он сильно уменьшил размер будущего холста, а затем принял близко к сердцу критику знакомых и пренебрежительную реакцию Третьякова. Его упоминание мехового магазина и Московского зоопарка позволяет предположить, что существенное несоответствие в восприятии времени и мира у него и окружающих только усугубило его трудности: мир торговли и животных в неволе бесконечно далек от образа всеобщего примирения, создаваемого им на картине. Возможно, также сыграл роль конфликт между идеализированным русским прошлым, жизнь в котором проходила «в большей гармонии с природой» [Novikov 1998: 21], и реальностью современных зоопарков, объединяющих в себе зрелище, заточение и деградацию как зверей, так и зрителей. Интересно также, являлся ли мотив кормления, который, как подчеркивает Дурылин, автор предпочел опустить, чересчур острой темой даже для настолько далекого от политики художника, каким был Нестеров. Е. Д. Поленова упоминает в письме, написанном в октябре 1891 года, что собирается принять участие в организованном ее братом Василием сборе художниками средств для помощи голодающим. Начатая в тот же голодный год картина Нестерова с фигурой святого и проголодавшимся медведем словно омрачена нехваткой пищи материальной, а не духовной [Поленова, Сахарова, Поленов 1964: 466, 468][267].