Запретная любовь. Forbidden Love

– Вот именно! Переписывается! – забыв об осмотрительности, с жаром подхватила Николь. – Когда-то население нашей планеты было гетеросексуальным.

– Тише, пожалуйста. Нас могут услышать, – умоляюще попросил и приложил палец к губам.

Николь спохватилась, наклонила голову и зашептала.

– Двести лет назад по заказу Пентагона для деморализации войск противника в Лос-Аламосе создали бомбу любви. При взрыве она выделяла химическое вещество, вызывающее однополую, сексуальную страсть. Солдаты, не имевшие индивидуальных средств защиты, бросали оружие и кидались друг другу в объятия. Во время испытаний случилась авария. Неконтролируемая цепная реакция вышла за пределы военного полигона. Противоядия не было. Вирус окутал планету. Гетеро трансформировались в радужных.

– Даже если так, то как это нас касается? Меня и тебя?

Николь хихикнула.

– Предки наши семь поколений назад были радужными. Вирус оказал на них противоположное действие. Радужное меньшинство превратилось в большинство, а гетеросексуальное большинство – в меньшинство. Так что мы как были десятипроцентным сексуальным меньшинством, так им и остались. Когда-то радужным, теперь не радужным, но меньшинством. Такой вот неожиданный побочный эффект.

– Ничего не изменилось для нас, – уныло заметил я и кисло скривил губы.

Николь радостно согласилась.

– Когда новое большинство демократическим путём пришло к власти, началось переписывание истории. Однополая любовь стала государственной идеологией. Противников её государственного воплощения объявили сектантами и еретиками.

– Как вы рассчитываете победить? – спросил рождённый быть вечным изгоем, генетически закодированный побочным эффектом взрыва бомбы любви.

– Давай, не здесь, – попросила она.

В другое время со словами «жду тебя через час» я отправил бы ей на телефон свой домашний адрес, попрощался и ушёл, предвкушая сказочную ночь. Но всему свое время, как сказал Экклезиаст, время молчать, и время говорить. Я не сделал то, что сделал бы обычно и с замиранием сердца спросил:

– Помимо листовок, о которых слышу впервые, вы что-нибудь делаете?

– Конечно. Нам нужно много, много-много сторонников. Когда тысячи, сотни тысяч гетеро выйдут на улицы больших городов, правительство не осмелится забить нас дубинками. Так, кстати, началась в Нидерландах сексуальная революция. Все революции начинались с социальных протестов. С уличных демонстраций, переросших в молодёжные бунты.

– Америка – не Нидерланды. Полиция и правительство церемониться не будут.

– Дубинки не сломят нас. У нас есть чувство собственного достоинства. – Николь расправила плечи. – Когда миллионы людей, прятавшихся в шкафу, выйдут на улицы, власти не посмеют стрелять в безоружных людей.

– Ты в этом уверена?

– В истории нет ничего вечного и незыблемого. Всё плохое рано или поздно заканчивается. Когда начнутся массовые протесты, армия не посмеет стрелять в народ.

– Согласен, армия стрелять не станет. А для чего год назад воссоздали президентскую гвардию? На лошадях чёрные мундиры врезаются в толпу, и наотмашь по лицам хлещут нагайками.

Николь притихла, подавленная напоминанием о разгоне демонстрации в Бостоне, протестовавшей против фальсификаций на выборах губернатора, а я ощутил прилив новых сил и горячо заговорил.

– Для чего угодно, для исхода древних евреев из Египта, для революции, массового протеста, крестового похода, – нужен вождь, лидер, вожак. У вас он есть?

– Кто? – Николь то ли не поняла вопрос, то ли не расслышала.

– Вождь, лидер, фюрер.

– Не будем об этом… – замялась она, уклонившись от прямого ответа.

– Нельзя перепрыгнуть в два прыжка пропасть. А на один прыжок сил не хватит.

– Пессимисты остались рабами в Египте, – примирительно сказала Николь, – а оптимисты ушли с Моисеем в пустыню, и создали культуру, из которой выросла христианская и исламская цивилизация.

– Как же вы боретесь? – спросил шёпотом. – То есть как привлекаете в движение новых членов?

– Соблазняем радужных. Устраиваем закрытые студенческие вечеринки. На них наши активистки используют весь арсенал соблазнения. Парни-гетеро также стараются, но их результаты не так успешны. Скажу по секрету, Кондолиза Вильтор, на которой «погорел» Президент – наш лучший товарищ. Она обольстила и привлекла в движение декана юридического факультета Гарварда. Затем ректора.

– Трудно поверить!

– И всё-таки соблазнила. Она настолько пикантна и обольстительна, что когда начинает действовать, устоять невозможно.

– Я о другом. О декане и ректоре…

– Они соблюдают конспирацию, опасаются снятия с должности. Нам это выгодно – скрытно они поощряют наши собрания. Помогают деньгами. Хорошенькие активистки постоянно с ними работают, не позволяя вернуться в прошлое. Обратной дороги нет – их бывшие партнёры тоже влились в наши ряды.

– Потрясающе!

Николь воодушевилась.

– С «бостонского чаепития» началась борьба жителей британских колоний за независимость. Ныне Бостон вновь возглавляет борьбу. – С видом победителя Николь встала из-за стола. – Я повторю «эспрессо». Тебе взять что-нибудь?

– Спасибо, достаточно.