Железный начдив Азин. Между красными и белыми

В бою 17 февраля в районе зим. А Королькова 28‐я дивизия, жертвуя собою, задержала превосходные силы конницы противника Мамонтова и других, во много превышающих их силами, нанеся противнику тяжелые потери. Дивизия вышла из боя в составе 160 штыков и 174 сабель. Вся артиллерия дивизии выведена без потерь. Все пулеметы, за исключением двух испорченных, вывезены. Потеряно около 60 верст кабеля. Погибли или взяты в плен доблестный начдив Азин, военкомы 249 и 247 полков, комбаты 251, 248, 245, 250 и 249 полков, комроты, за исключением одного 250 полка и одного 251 полка, погибли. Остальной высший командный состав цел. Беспримерная стойкость дивизии дала возможность армии и Красной армии встретить врага подготовленным и решительным отпором. Докладывая о вышеизложенном, Реввоенсовет X армии ходатайствует о посылке радио неприятельскому командованию с запросом о судьбе тов. Азина и предупреждением, что всякое насилие над тов. Азиным встретит соответствующие репрессии над первыми 10 офицерами в чине полковника и выше, захваченными в плен. № 497/оп.

Командарм Х Павлов.

Член Реввоенсовета Михайлов»[392].

Насколько известно, вышестоящее командование отклонило предложение командарма-10 относительно расстрела «первых 10 офицеров в чине полковника и выше, захваченных в плен».

Потому что… появились листовки.

Как вспоминал В. Ладухин, вскоре после случившегося он вошёл в вагон Шорина и заметил, что у того «впервые какое-то незнакомо-окаменелое лицо, а глаза смотрят куда-то мимо». Увидев вошедшего, Василий Иванович махнул рукой и сказал:

– Позже… Зайдите через… час, что ли…

Когда Ладухин уже собрался уходить, Шорин неожиданно остановил его:

– Впрочем… ведь вы – второармеец. Сейчас звонил Тухачевский… Получил донесение от командарма десятой. Семнадцатого февраля наш Азин… в бою захвачен в плен и замучен… оклеветан белыми вдобавок… Сволочи![393]

* * *

Командир 14‐й конной бригады Голубинцев с пленным не церемонился. Поняв, что Азин после случившегося находится в полной растерянности и, как всякий пленный, несколько деморализован, генерал начал с напором, свойственным «злому» следователю в случае, когда их, этих следователей, двое – «злой» и «добрый».

– Не скажешь, какие силы на хуторе Попова, будешь расстрелян. Меня интересует, прежде всего, есть ли там конница?

– Так вы же меня всё равно расстреляете, да? – посмотрел на Голубинцева пленный.

– Всё зависит от тебя, Азин. Если сведения окажутся точными, тебя не расстреляют.

– И что тогда?

– Ну… отправят в тыл. Пусть твою судьбу решают начальники. Думай, Азин, думай! Тем более что у тебя целых пять минут. Будешь темнить – расстреляю, как собаку! Заслужил…

Азин задумался. Вот и всё. Конец яркого пути оказался столь же неожиданным, как последний всполох ослепительной кометы. Ширк по небу – и будто не было ничего. Тёмная тишина, или тихая темнота… Уснуть бы, в этой тёмной недвижимости…

Но только внешне казалось, что Азин впал в некую дремоту. Если бы! Мысли бились о черепную коробку, пытаясь, став осязаемыми, вырваться наружу. Если рассказать про хутор – значит, сдать своих боевых товарищей, оказаться предателем. На хутор ворвутся белоказаки, многие погибнут… Если не сказать ничего – расстреляют, причём уже сегодня же. Но если посмотреть на всё это с другой стороны, то хутор уже не спасти: белых интересует лишь то, есть ли там конница. И от того, скажет он им, есть там конница или нет, ничего не изменится: они всё равно пойдут брать этот хутор. В любом случае, хутор обречён. Зато, сказав, что там почти никого, можно выиграть время.