Женщины в России, 1700–2000

Сотни молодых женщин шли тем же путем. Прервав или забросив учебу, они объединялись с мужчинами, чтобы вместе с ними служить общему благу. Радикалы, которых называли народниками, были убеждены в том, что русские крестьяне — социалисты по натуре, в силу общинного землевладения и управления, и стремились посвятить себя народу. Они считали себя в долгу перед ним и хотели этот долг вернуть. Некоторые из них рассчитывали рано или поздно помочь разжечь крестьянскую социалистическую революцию. Очень немногие из них сами принадлежали к крестьянству. Большинство активисток, напротив, происходили из знатных семей — чиновничьих или иных привилегированных; практически все они получили высшее образование. Большинство пришло к работе на благо русского крестьянства в очень раннем возрасте (до 20 лет). Они присоединились к движению, которое строилось как сознательно эгалитарное и основывалось на принципах честности и взаимного товарищеского уважения.

В 1874 году женщины заодно с мужчинами «пошли в народ» в надежде преодолеть гигантскую социальную пропасть, отделявшую их от крестьянства. Некоторые выдавали себя за крестьянок или фабричных работниц. Прасковья Ивановская косила и вязала снопы вместе с деревенскими бабами, ела на завтрак ту же жидкую кашу и спала вместе с ними под открытым небом после трудового дня, длившегося от восхода до заката. Бета Каминская, единственная дочь зажиточного купца-еврея, работала на канатной фабрике. Она тоже жила так же, как и другие работницы, в душном, грязном общежитии, кишащем насекомыми, так же выходила на работу в четыре часа утра и заканчивала ее в восемь вечера, причем работать приходилось сидя на сыром грязном полу. Другие брали на себя несколько менее тяжелый труд: становились сельскими учительницами, акушерками и санитарками. Одной из таких была Вера Фигнер, устроившаяся фельдшерицей в земство.

Всюду этих юных идеалисток ждало разочарование. Измученные после долгого дня работницы оставались глухи к пропаганде социалистических идей, которые отскакивали от них как от стенки горох. Двух-трех месяцев на канатной фабрике оказалось более чем достаточно для Прасковьи Ивановской, которая нашла условия работы тяжелыми и угнетающими. Помимо всего прочего, эти женщины навлекали на себя подозрения. Очень скоро Вера Фигнер обнаружила, что против нее сплотился целый союз местных чиновников.

Про меня распространяли всевозможные слухи: и то, что я беспаспортная, тогда как я жила по собственному виду, и то, что диплом у меня фальшивый, и пр. <…> Вокруг меня образовалась полицейско-шпионская атмосфера: меня стали бояться. Крестьяне обходили задворками, чтоб прийти ко мне в дом… [Фигнер 1933].

В попытках распространять социалистическую пропаганду женщины редко соблюдали необходимую осторожность. Они высказывались открыто, носили при себе листовки, почти не пытались скрывать свои идеи и цели. Между тем разговоры о социализме или хотя бы намеки на несправедливость существующего строя были достаточным поводом для ареста. К концу 1870-х годов в тюрьмах сидели уже сотни женщин-народниц.

Следующему этапу радикального движения тоже положила начало женщина. В январе 1878 года Вера Засулич, член революционного кружка с юга России, при полном зале свидетелей выстрелила в генерал-губернатора Петербурга генерала Трепова. Дочь обедневшего дворянина, Засулич до этого уже получила четыре года каторги и ссылки за участие в печально известном Нечаевском деле конца 1860-х годов. На суде по делу о расстреле Трепова она объяснила: она поступила так потому, что Трепов приказал высечь политзаключенного за отказ снять шапку в присутствии губернатора. «Я ждала, не отзовется ли оно хоть чем-нибудь, — заявила она, — но все молчало, и ничто не мешало Трепову или кому другому, столь же сильному, опять и опять производить такие же расправы. <…> Тогда, не видя никаких других средств к этому делу, я решилась, хотя ценою собственной гибели, доказать, что нельзя быть уверенным в безнаказанности, так ругаясь над человеческой личностью». Суд присяжных, рассматривавший дело Засулич, оправдал ее, что полностью отбило у правительства охоту передавать политические дела в новые суды.