Женщины в России, 1700–2000

Революционное движение расходилось в вопросе о допустимости насилия в политических целях. Некоторые (в том числе и сама Засулич) придерживались мирной народнической программы и отвергали применение террора. Другие же прибегали к терроризму с кровавыми последствиями. Причины для этого были как политические, так и личные. Кто-то хотел отомстить за страдания своих товарищей в тюрьмах, кто-то надеялся заставить правительство признать гражданские свободы — такие, как свобода слова, печати и собраний. У многих не хватало терпения ждать перемен. «Я считала, что единственный выход из того положения, в котором мы находимся, заключается в насильственной деятельности», — пояснила на суде Вера Фигнер. Мишенью для террора были сам царь и видные государственные деятели. Удачному покушению на царя 1 марта 1881 года предшествовали пять неудачных, и каждая такая попытка стоила жизни невинным людям. Успешное покушение на царя Александра II возглавила женщина — Софья Перовская. Она стала первой русской женщиной, казненной за политическое преступление. Перовская утверждала, что не жалеет о содеянном: «Я жила так, как подсказывали мне мои убеждения; поступать же против них я была не в состоянии; поэтому со спокойной совестью ожидаю все, предстоящее мне», — писала она матери накануне своей казни через повешение[86].

На взгляд из нынешнего дня, так же, как и в глазах их современников, эти женщины выглядят поразительно самоотверженными. Они привносили в свою радикальную деятельность энтузиазм и пыл, часто отличавшие их от товарищей-мужчин. Ради исполнения своего долга перед народом эти женщины пренебрегали традиционными социальными ролями или полностью отказывались от них. Они не желали быть послушными дочерьми или покорными женами. Вместо этого они заключали фиктивные браки, чтобы вырваться из-под власти родителей, стремившихся ограничить их свободу, и уходили от мужей из-за разницы во взглядах, что в итоге и сделала Фигнер. Опасаясь беременности или эмоциональных перипетий, некоторые старались вообще избегать сексуальных связей. Таковы были настроения в женском кружке, к которому Фигнер присоединилась в Цюрихе. Когда женщины договорились о союзе с группой мужчин для подготовки к работе в России, женщины настаивали на включении целибата в устав своей организации. Мужчины отвергли это предложение.

Софья Перовская, чей роман с ее товарищем Андреем Желябовым начался в последний год их террористической деятельности, всего за год до этого уверяла брата, что никогда не свяжет себя с мужчиной, пока продолжается борьба. «Для меня лично эта доля счастья совершенно невозможна, потому что, как бы сильно и глубоко я ни полюбила мужчину, все-таки всякий момент увлечения будет отравлен преступным сознанием, что в то же время дорогие и близкие мне друзья гибнут на эшафотах и в крепостях, да и народ страдает под гнетом деспотизма» [Перовский 1927]. Ни Перовская, ни Желябов не допускали, чтобы любовь стала помехой революционной работе. Те женщины, что вступали в половые отношения с мужчинами и рожали детей, обычно оставляли этих детей на чье-то попечение и возвращались в революционное движение. Ярко и образно сформулировала эту проблему Ольга Любатович, бывшая участница цюрихского кружка Фигнер: «Да, грешно революционерам заводить семью; как воины под градом пуль, они — мужчины и женщины — должны стоять одинокими, но в молодости как-то забываешь, что жизнь революционеров считается днями и часами, а не годами» [Любатович 1906: 131]. Порой этот женский самоотверженный аскетизм грозил дойти до абсурда: стоило, например, Софье Бардиной, тоже участнице кружка Фигнер, признаться в любви к клубнике со сливками, как другие члены группы сочли ее «буржуйкой». Однако в большинстве случаев женское самоотречение выглядело со стороны не смешным, а напротив, неотразимо привлекательным.

Женский аскетизм радикалок был глубоко укоренен в русской культуре. Хотя эти женщины чаще всего были атеистками, в своих рассуждениях они иногда ссылались на принципы, уходящие корнями в русскую православную религиозную веру, которая оставалась важным элементом их культуры. Примером может служить Вера Засулич. Бежав за границу после оправдания по делу Трепова, она стала одной из основоположниц русского марксизма. Позже, размышляя о своей жизни, она приписывала свой первый нравственный урок Евангелию и заявляла, что в революционное движение ее привели поиски «тернового венца». Вера Фигнер тоже утверждала, что Евангелие повлияло на нее и ее соучениц. «Источник был в высшей степени авторитетный, самый авторитетный, какой мы знали; авторитетный не только потому, что с детства привыкли смотреть на Евангелие как на книгу святую, священную. Нет! Пленяла внутренняя, духовная красота учения, невольно влекущая». Именно из Евангелия она и ее подруги извлекли урок, что «самопожертвование есть высшее, к чему способен человек» [Фигнер 1929: 98].