Жребий Пастыря. Жизнь и церковное служение патриарха Московского и всея Руси Тихона (Белавина). 1865–1925

Поднялся патриарх Тихон: «Досточтимое собрание, помолимся едиными устами Господу, защитнику и Спасителю нашему». Повернулся к алтарю, стоявшему за столом президиума: «Тебе, Господи, обращаемся…» Зал встал вслед за своим предстоятелем.

Послание патриарха Московского и всея России Тихона (Беллавина) к пастве в связи с происходящими в России политическими событиями. 19 января 1918

Листовка. [РГАСПИ. Ф. 89. Оп. 4. Д. 177. Л. 3]

И вступительное слово патриарха, и его послание были присутствующими восприняты как выражение общецерковной политической позиции, как неприятие в целом власти советской, власти большевиков и как вызов их «церковной политике». Дабы ознакомить приходское духовенство и верующих с точкой зрения патриарха на происходящие в стране события, в спешном порядке текст послания печатался, переписывался и распространялся по московским церквам и монастырям, специальными нарочными развозился по наиболее крупным городам. Духовенство обязывалось читать его во время богослужений и разъяснять пастве. Кроме того, канцелярия Собора направила текст послания в редакции различных политически ориентированных газет с просьбой о публикации[209].

Политический смысл и направленность послания были столь понятны приходскому духовенству, что далеко не все из них отваживались исполнять приказание, понимая, что вслед за этим может последовать и наказание (к сожалению, очень скоро и последовало!) за антиправительственную пропаганду[210].

В дневниковых записях известного московского литературоведа Н.М. Мендельсона, относящихся к январю 1918 г., отмечалось: «Вчера у Хвостовых спросил батюшку Михайловского: “Что же, вы будете в церкви читать послание Тихона, анафематствующее большевиков?” – “Нет, боязно, опасно”. А это еще приличный батя!»[211]

К вечеру 20 января послание Тихона, отпечатанное в виде листовки, привезли в Петроград. Их предполагалось на следующий день раздавать в ходе разрешенного властями крестного хода в Александро-Невскую лавру[212].

Ближе к ночи созывается заседание Совнаркома. За полчаса до заседания в кабинет председателя Совнаркома в Смольном В.И. Ленина торопливо и, как всегда, без доклада вошел В.Д. Бонч-Бруевич – управделами Совнаркома. В руках у него была папка с материалами к заседанию правительства.

– Владимир Ильич, – начал он без вступления, – через полчаса заседание. Почти все уже в сборе. Задерживаются Урицкий, Петерс, Красиков».

Предсовнаркома оторвался от чтения бумаг на столе и приподнял голову. В глазах читались вопрос и настороженность.

– Звонили, – упреждая своего шефа, доложил Бонч-Бруевич. – Плохие новости из Москвы. Там Церковный собор проклял нас и объявил нам войну.

Ленин молча отобрал несколько листков из общей папки, лежавшей на придвинутой вплотную к столу тумбе. Бегло просмотрел и, ткнув указательным пальцем на стул у стола, произнес:

– Давайте так… в повестку внесем дополнительный пункт «Об отделении церкви от государства. Проект декрета, выработанный особой комиссией и единогласно ею принятый». Говорите, товарищи задерживаются… Тогда поступим следующим образом… Начнем работу без них. Но, как только они прибудут, сразу же дадим им слово.

Заседание правительства – Совета народных комиссаров – началось в условленное время и шло обычным порядком: доклады и прения, вопросы и ответы, эмоциональные реплики и минуты напряженного молчания. Спустя полчаса на стол Ленина легла записка: «Урицкий и другие прибыли. Бонч.».

– Приступаем к обсуждению вопроса об отделении церкви от государства и проекта декрета «О свободе совести, о церковных и религиозных обществах», который вам роздан, – объявил Ленин. – Но сначала послушаем о последних событиях, происшедших сегодня в Москве. Предсовнаркома вопросительно посмотрел на опоздавших.

– Позвольте мне доложить – приподнялся член коллегии Наркомюста П.А. Красиков.