Зима не будет вечной. Искусство восстановления после ударов судьбы

Без сна, я вжимаюсь плотнее в матрас, поворачиваюсь на бок, взбиваю подушки, потом делаю глоток воды из бутылки, стоящей сбоку от кровати. А ночь все тянется и тянется. Если бы за каждое мое беспокойство мне платили, я бы уже сделала карьеру. О чем же я тревожусь этими бесконечно долгими ночами? О деньгах. О смерти. О том, как бы не ошибиться. Это три всадника Апокалипсиса, возникающие на горизонте с заходом солнца. Я могу проснуться среди ночи от страха, что мой дом оказался на вершине утеса и вот-вот обрушится на скалы. От полного уничтожения меня отделяет лишь очередной конверт с заработной платой. У меня слишком много долгов. У меня ничего нет. Я владею слишком многим. Однажды потолок моей спальни обвалится под весом всего ненужного барахла, что я напихала на верхний этаж. Батареи по ночам издают какой-то странный звук – я больше чем уверена, что насос работает на последнем издыхании. Надо разбудить Х., пусть послушает, вдруг и он со мной согласится. Должно быть, пока мы лежим, где-то происходит утечка моноксида углерода. Так гибли целые семьи – тихо, во сне. После истории с аппендиксом Х. мне трудно избавиться от мысли, что однажды я могу потерять и его. Как внезапно все происходит. И что я буду делать тогда? Мне нечем похвастаться, за свои сорок с копейками у меня накопилась лишь стопка пыльных книг.

И все же я здесь, все ближе и ближе к краю пропасти, вот-вот избавлюсь от жизненной опоры в виде своей надежной работы. При свете солнца я отдаю себе полный отчет в том, насколько стресс повлиял на мое решение и медленно прокрался в мою семейную жизнь. Но это – днем, когда я ценю такие вещи, как спокойствие и свобода. В темноте же на меня накатывает приступ консерватизма, вызывающий несварение желудка. Надо завести сберегательный счет, где будет храниться моя годовая зарплата. Надо сделать человеческую страховку. Я же все промотала. Не знаю, что именно и когда, но презираю себя за это. Мне страшно оттого, насколько в моей жизни все непрочно. Я чувствую, как это непостоянство вгрызается зубами в мой кишечник. Я ничто. Я никто. Я проиграла.

Эго вспыхивает, как зажженная спичка: яркая, синяя, трепещущая. Я рада, что в такие минуты я одна – пусть себе горит.

Нужно уметь быть благодарными за одиночество в ночи, за одиночество зимой. Именно оно спасает нас от того, чтобы явить пробуждающемуся миру свою худшую сторону.

Я вновь поворачиваюсь и поправляю одеяло, делаю еще глоток воды. Два бокала виски, выпитые поздно и в состоянии отчаяния, стучат в висках. Надо было думать лучше, а я вечно лечу вперед и делаю только хуже. Теперь мне не уснуть. Не стоит и пытаться. Я слышу под одеялом, как колотится сердце, но легкие не наполняются воздухом. Я сажусь на краешке кровати и озябшими ногами нашариваю под ней тапочки. Протираю глаза, нащупываю очки и на цыпочках спускаюсь вниз по лестнице, чтобы взять ноубук.

* * *

Хэйзел Райан открывает деревянный ящик и долго что-то ищет среди опилок и соломы.

– Да! – говорит она наконец. – Вот она!

Нащупав рукой, Хэйзел достает из коробки клубочек желтого меха размером с грецкий орех: соня в спячке. Зверек сжался в плотный круглый комок, подобрав лапки к животу, прижав уши и обернув хвост вокруг головы, словно старательно укладывая все на свои места. Хэйзел кладет соню в мою ладонь, и она перекатывается, словно камушек. Легче воздуха и удивительно прохладная, но в то же время мягкая и пушистая. Ошибки быть не может: она жива, просто спит крепким сном и проспит так до самой весны.