Зима не будет вечной. Искусство восстановления после ударов судьбы

Если в этом состоянии ночного бодрствования я чувствую себя вполне комфортно, быть может, это оттого, что когда-то подобный режим сна был естественным для человека, просто в последнее время о нем совсем забыли. Вот и историк А. Роджер Экерч в своей книге «На исходе дня. История ночи»[19] пишет о том, что до Промышленной революции считалось вполне нормальным разделять ночной сон на два отрезка: «первый», или «глубокий сон» (с вечера до раннего утра), и «второй», или «утренний сон» (который приходит на рассвете). В промежутке между ними был так называемый «час бодрствования», когда «семьи вставали, чтобы сходить в туалет, выкурить трубку и даже навестить соседей… Многие занимались любовью, молились и… размышляли о своих снах как источнике утешения и самоанализа». В интимном полумраке семьи и влюбленные вели глубокие, задушевные беседы, которым не было места в дневные часы.

Так жили люди, когда ночь была по-настоящему темной, бедные люди ложились спать рано, дабы не тратить понапрасну свечи, и даже богатым приходилось сокращать свои привычные повседневные дела и раньше отходить ко сну. Улицы освещались скудно, и единственным местом, где можно было ничего не бояться, был дом.

Подобный распорядок был настолько привычным и в то же время настолько сугубо личным, что о нем сохранилось мало письменных свидетельств. Экерч приводит множество примеров практики первого и второго сна из писем, дневников и произведений литературы, но этот древний обычай практически невидим глазу современника. В 1996 году Томас Вер и его коллеги провели исследование, в котором попытались воссоздать условия зимнего сна с доисторических времен. Они лишили участников эксперимента возможности пользоваться искусственным освещением в течение четырнадцати часов в сутки и проследили за их поведением. Через несколько недель участники выработали привычку подолгу лежать в постели без сна и засыпать примерно на четыре часа. Затем они просыпались, и в следующие два-три часа наступал так называемый период созерцания и отдыха, а за ним – еще одна порция четырехчасового сна, до утра. Любопытнее всего то, что, согласно наблюдениям Вера, полуночное бдение для участников эксперимента вовсе не было сопряжено с тревогой. Напротив, они были спокойны и рассудительны, а анализ крови показал у них повышенный уровень пролактина, гормона, стимулирующего выработку грудного молока у кормящих матерей. У большинства женщин и мужчин уровень пролактина низок, но у периода бодрствования, похоже, была своя «эндокринология», которую Вер сравнил с измененным сознанием сродни медитации.

В этом пограничном пространстве между явью и сном наши предки испытывали ощущения, чуждые современному миру и вряд ли известные нам, если только мы не решим отказаться от искусственного освещения. Быть может, моя бессонница вызвана не только тревогой о будущем. В XXI веке все мы ослеплены светом – не только от люстр и ламп, рассеивающих тьму современного дома, но и от постоянно растущего множества электронных устройств, то мерцающих, то пульсирующих и озаряющих пространство, в знак того, что они выполняют свою задачу.

Свет теперь воспринимается как некий чужеродный элемент, вторгающийся в пространство и несущий с собой важные сведения или обязательства.

Даже если оставить мой телефон на полке буфета, он будет продолжать волноваться, то и дело оживая, чтобы оповестить о новом сообщении, обновлении или напомнить о чем-то, что я пытаюсь забыть. Несколько лет я искала будильник, на котором можно было бы проверять время, не зажигая свет в комнате, но теперь сдалась. Сейчас цифровые часы своим зеленым светом не дают мне уснуть. Трациционные часы с подсвечивающимися стрелками оказались совершенно нечитаемыми. От часов с подсветкой, включавшейся всякий раз при нажатии кнопки, у меня горели глаза, а когда я пыталась заснуть, то под закрытыми веками еще несколько минут плясали пестрые искры. Прибавить к этому телевизор (да, я из тех грешников, что ложатся спать под какой-нибудь комедийный сериал) с мигающим красным огоньком, который, похоже, невозможно отключить, и соседей, считающих своим долгом каждый вечер зажигать все фонари у себя в саду. Свет неизбежен. Муниципалитет моего города постепенно заменяет старинные фонари с оранжевыми натриевыми лампами на новые, более яркие светодиодные лампы. Темнота (и наши страхи, связанные с ней) с каждым днем отодвигаются все глубже, но жители все равно жалуются на то, что не могут спать; что свет все равно просачивается сквозь плотные шторы и двойные занавески.