Зима не будет вечной. Искусство восстановления после ударов судьбы

Люди, собравшиеся за стенами церкви, едят бутерброды. Даже в нефе аромат кардамона и корицы – этих основ шведской выпечки – поднимается, кажется, из самого подвала, а после службы нас ждет «фика» – кофе с булочками. Вот встает священник, окидывает собравшихся многозначительным взглядом, и по залу проносится «тс-с!». На какое-то мгновение наступает полнейшая тишина. Затем перед нами встает солидный мужчина и спрашивает сперва по-шведски, затем по-английски:

– Среди нас сегодня есть дети?

И снова становится шумно. В воздух взметаются руки. Он улыбается:

– Что ж, сейчас я постараюсь объяснить вам, зачем мы здесь сегодня собрались.

С этими словами он указывает на свечи на алтаре, потом зажигает свечу, которую держит в руке, и рассказывает тщательно выбеленную версию легенды о святой Люции, принесшей жертву во имя Господа. Но не ее мученичество составляет сегодня суть его проповеди; главное в ней – чтобы каждый из нас задумался о том, как сделать этот мир чуточку светлее.

– Каждый из нас – как зажженная свеча, – говорит он.

Потом мы поем два коротких гимна, я стараюсь петь вместе со всеми, чувствуя, что меня вот-вот рассекретят. От незнания шведского мой голос, кажется, выбивается из общего тона, хоть я и пою шепотом. К счастью, гимны короткие, а ритм простой, и вскоре мы вновь закрываем псалтири с нарастающим предвкушением чего-то нового.

Звонят церковные колокола, свет гаснет. «Люция!» – шепчут ребятишки. По залу снова проносится «тс-с!», пение стихает, лишь эхо повисает в темноте. Головы поворачиваются, и загорается целое море экранов телефонов – прихожане стараются запечатлеть удивительное зрелище. Вот в зал, пятясь и дирижируя, входит руководитель хора, а вслед за ней меж рядами проходит сама Люция. На ней венок из свечей – настоящих, ярко светящихся в темноте – и длинное белое платье с красным поясом, символом мученичества. За ней следует свита из четырнадцати человек, также в белых одеждах, но венки у них на головах лавровые, а свечи они держат в руках. Процессия выстраивается перед алтарем, продолжая петь: Stiger med tända ljus/Sankta Lucia, Sankta Lucia! («Озари мне путь в ночи, святая Люция!») Инструмент, на котором аккомпанируют хору, очень похож на роторный орган – и все же это не он.

Кажется, эта песня написана совсем по другому случаю. Не знаю, какой должна быть типично шведская музыка, что-то вроде «Аббы»? Но это не она – слишком богатый, почти оперный звук. Может быть, все дело в том, что это адаптированная народная песня, романтичная ода Борго Санта Лючия в Неаполетанском заливе, описывающая прогулку в лодке по морским волнам приятным тихим вечером. В адаптированной версии святая Люция обходит дома со свечой в руке, возвращая свет в этот мир. В этом гимне Люция не мученица, погибшая за свое желание служить Господу. Это девушка в белом, освещающая мир в самый темный и мрачный час. Она сама – горящая свеча. Хор поет оду святой Люции, а затем затягивает «Тихую ночь» и удаляется, растворяясь в ночи, а в зале вновь наступает тишина. Священник пытается сказать финальное слово, но ему не сравниться с Люцией. Все собравшиеся уже вновь начали переговаривать и одеваться, предвкушая обещанные кофе с булочками. Я же чувствую, что и мне как туристу пора покидать эту прекрасную предрождественскую службу. Задержусь еще хоть ненадолго – выдам себя. Я бросаю в мешок для сбора пожертвований пару монет и выхожу в серый декабрьский вечер.

По пути к остановке Бейкер-стрит я понимаю, какое воодушевление испытывала на службе, посвященной святой Люции, не только из-за гимна и озарявшего церковь света, но и самой атмосферы, отсутствия необходимости что-то делать, кроме как просто слушать и улыбаться какому-нибудь младенцу. Лишь теперь я поняла, что все это время будто бы стыдилась общества, укрывшись от него в стенах своего дома. Я отдалилась ото всех, потому что не знаю, что готовит мне новый год, а теперь попросту боюсь будущего и ничуточки этого не скрываю. Чтобы скоротать время, я делаю вид, что занимаюсь чем-то очень важным и нужным, а на самом деле просто роюсь в телефоне.

И все же это присутствие на церковной службе пошло мне на пользу. Все это время я только слушала и наблюдала и почувствовала себя непривычно свободной. Помню, как в детстве всеми силами противилась необходимости отстаивать службу, но теперь благодаря ей испытала новое для себя ощущение: это приятное чувство собственной незначительности и слияния с окружающими; возможность хоть на час отказаться от необходимости что-то делать; примирение с самой собой.

Бо́льшую часть времени, проведенного в церкви, мне хотелось разрыдаться. Всего-то нужно было открыть для себя это пространство, чтобы осознать окружающую меня темноту.