Зима не будет вечной. Искусство восстановления после ударов судьбы

Весь первый триместр я была совершенно разбитой и едва передвигала ноги; не раз подумывала о том, чтобы отменить свою поездку в Тромсё, но так и не свыклась с этой мыслью. Я убеждала себя, что путешествие придется на золотой второй триместр – ведь все заверяли меня, что к тому моменту бояться будет нечего. И снова не сбылось. Напротив, осложнения и препятствия накапливались, как снежный ком. Но я не могла отказаться от своих планов поехать на север. Более того, мысль о поездке стала для меня лучом света в конце тоннеля темных и мрачных дней. Я изо всех сил уцепилась за нее. Однако чем ближе становился этот день, тем больше сомнений высказывала мой врач-акушер. Сама я всегда терпеть не могла просить разрешения, но теперь мне нужно было ее письменное согласие на поездку, иначе страховой полис оказался бы недействительным. И еще я всерьез опасалась, что меня не пустят в самолет – я была огромной, словно кит, внутри которого прятался вот-вот готовый появиться на свет Иона[29]. Письмо же было бы для меня гарантией того, что я не застряну в аэропорту.

Она заставила меня подождать своего окончательного вердикта, наотрез отказавшись озвучить его слишком рано. Я заявила, что она обязана меня отпустить: мне не терпелось увидеть северное сияние, и с этим нужно было считаться. Она посмотрела на меня так, словно это заявление было очередным тревожным симптомом, и дала понять, что отказывается ради моего же блага. Но, думаю, она и сама понимала: я чувствую, что грядут перемены, и эта поездка станет для меня прощанием с независимостью и свободой. Наконец она согласилась – за четыре дня до вылета, при условии, что у нас есть четкий план на случай экстренной ситуации. Я показала ей на карте расстояние от отеля до больницы, пообещав, что, если понадобится, буду целый день сидеть в номере и смотреть телевизор. Она мрачно признала, что в вопросах заботы о материнстве, если вдруг случится непоправимое, норвежцам можно доверять.

Для прощания с бурной молодостью Арктика была, прямо скажем, странным пунктом назначения.

Был конец января, и повсюду еще царил холод и мрак. Я перевернула все в поисках теплого пальто, которое сошлось бы на моем огромном животе, а вскоре обнаружила, что в моем организме происходят жуткие физиологические процессы, из-за которых вся кровь притекает к матке, и стоило столбику термометра опуститься ниже нуля, как я буквально сотрясалась от холода. Вся еда казалась мне невыносимо соленой, а консервированные ананасы – единственное, чего мне по-настоящему хотелось во время беременности, – были в страшном дефиците. Впрочем, цены в Норвегии пугали не меньше, а потому питались мы в основном в номере – пастой и теми немногими свежими овощами, что удавалось найти. Пару раз мы посетили местный «Бургер Кинг», чье руководство гордилось тем, что это самое северное заведение знаменитой сети. Но визиты эти сопровождались неизменным чувством вины, обострявшимся из-за высокого давления.

Тромсё походил скорее на последний оплот цивилизации, чем на «северный Париж». Именно такое место и было мне нужно. С конца ноября до середины января солнце там не восходит вовсе, и можно вдоволь любоваться северным сиянием. Земная ось сдвигается, и на сорок дней в году эта часть света совершенно отворачивается от солнца. Это вовсе не означает, что здесь царит кромешная тьма, просто день становится очень коротким, а небо окрашивается в темно-синий, как в первые минуты после заката. Кажется, что этого мало, но для тех, кто там живет, в этом состоит различие между днем и ночью. В Тромсё полярная ночь длится дольше обычного, потому что окружающие его горы еще целую неделю скрывают его от солнечных лучей. Когда мы прилетели, солнце только-только появилось, и визит его был недолгим. Ночь, казалось, начиналась около трех часов вечера и заканчивалась около девяти утра. Потом был долгий рассвет, короткий день и снова сумерки.

Я так и не успела к этому привыкнуть и целыми днями спала, утопая в мягкой бежевой зиме. Спать в царящей вокруг темноте было легко, и, по правде сказать, после периода перманентной усталости это было приятной переменой. Бодрствуя, я постоянно боялась заснуть прямо на тротуаре, или что меня стошнит на людях, или я потеряюсь и окажусь слишком далеко от Университетской больницы Северной Норвегии, служившей мне путеводной звездой. О зимних видах спорта можно было забыть, и ни один вменяемый туроператор не подпустил бы меня и близко к ездовым хаски, которые, как известно, любят пошалить, а иногда могут даже быть агрессивными. Я боялась, что проявила бесстрашие там, где не следовало: я переусердствовала, стараясь отсрочить прощание с собственной свободой. Но все вокруг было настолько пронизано волшебством: и насыпь по краям дороги, покрытая ледяной коркой; и младенцы, спящие сладким сном в колясках, укрытых теплым пледом, словно горошинки в постели принцессы.