Зима не будет вечной. Искусство восстановления после ударов судьбы

Над моим столом висит открытка – репродукция гравюры Уильяма Блейка, на которой маленький человечек закинул веревочную лестницу на Луну. Его нога едва занесена над нижней ступенькой, а впереди – невозможно долгий путь. «Я хочу! Я хочу!» – гласит подпись под репродукцией. Вот и я, как тот человечек, вечно карабкаюсь навстречу невозможному. Сегодня меня тошнит от этих желаний, и я стараюсь как могу быть предельно спокойной и идеальной матерью, тогда как в горле у меня комом стоят истории, которых я никогда не напишу. Я боюсь, что это будет продолжаться вечность, что на моем пути один за другим будут вставать препятствия и преграды, мешающие мне заниматься тем единственным, что помогает мне не сойти с ума. Хотя теперь, когда мне больше не нужно думать о преподавательских обязанностях, я понимаю, что этот клубок мыслей и идей так и не вырвется из моей груди и не прольется на бумагу. Теперь мне остаются лишь прогулки.

Солнце висит низко, отчего высохшая трава вдоль дороги посверкивает золотом. Я вдруг замечаю птиц, оживленное движение меж голых веток ежевичного куста. В горле пересохло – не знаю, что сделала бы, если бы не нужно было преследовать добычу. Я никогда в жизни не курила, а вот теперь мечтаю о сигарете – только бы было чем занять язык и губы, только бы дать выход поднимающемуся внутри бунту. Или хотя бы о глотке чего-нибудь, несмотря даже на раннее утро. Мой рот жаждет его – долгого, прерывистого глотка и следующего за ним головокружения. В такие мрачные, темные моменты курение кажется мне меньшим злом – ведь если во рту сигарета, никак не выйдет кричать от боли. Но вместо этого я иду вперед: я давно усвоила, что в такие минуты нужно пройтись. Бродить до тех пор, пока не утихнет жар внутри.

* * *

Однажды я встретила человека, выслеживавшего волков. Это был друг кого-то из моих друзей, пришедший на вечеринку по случаю запуска продаж одного сборника, который я редактировала. Вскоре я потеряла интерес ко всему, что происходило в комнате. Пусть эти писатели, чьи произведения я с таким тщанием причесывала и приглаживала, хоть недолго сами о себе позаботятся. Сейчас все мои мысли были заняты этим волчьим следопытом. Было в нем нечто жесткое, суровое и этот пронзительный, завораживающий взгляд.

Он не считал нужным притворяться и быть фальшиво любезным с окружающими – напротив, обладал каким-то диким, первобытным притяжением.

Это трудно выразить словами, не скатываясь до уровня слащавого бульварного романа, а тем более – когда в тот же вечер приходится объяснять свою очарованность слегка ошарашенному мужу. Но мой интерес носил отнюдь не романтический характер. Скорее это был ответ на зов дикой природы. Казалось, он сам был наполовину волком и, пока выслеживал этих удивительных созданий, которыми искренне восхищался, перенял у них некоторые черты.

Он рассказал, что до своей «волчьей» карьеры был бродячим пастухом в горах Греции. Эдакая попытка избежать необходимости заниматься обычной работой. Как англичанин, он никогда особо не задумывался о волках и плохо себе представлял их повседневное существование, но они были извечной угрозой для стада, хищниками, которых следовало опасаться. Он знал, что волки нередко убивают больше, чем могут съесть, и потому за ними закрепилась слава убийства ради забавы. Завидев издалека стадо овец без пастуха, волчья стая наверняка перебьет их всех, а не просто утащит одну-двух. Несомненно, хищники были жестокими, но гораздо сильнее его поразила жестокость людей по отношению к волкам.

Наш страх перед ними – инстинктивный, врожденный – постепенно привел к тому, что жажда волчьей крови стала намного сильнее потенциальной угрозы со стороны волков. Все фермеры, жившие в горах Греции, ненавидели волков и желали им смерти. С другой стороны, овцы и сами обладали удивительной способностью сокращать собственную жизнь, забредая в реки или падая с высоты. А потому связь между волчьим голодом и их смертностью была практически минимальной. Но люди боялись их иррационально. Все аргументы фермеров сводились к одному: ладно овцы, но стоит дать слабину, и волки начнут таскать детей. Доказательства, что подобное когда-либо происходило, найти было трудно, но им это казалось достаточным оправданием бойни.

Мой друг начал уделять гораздо больше внимания волкам, чем овцам. Он стал наблюдать за ними, изучать их повадки и образ жизни, практически стал своим в жившей неподалеку волчьей стае, научился их различать. Наконец, он разработал стратегии по повышению защиты овец от волков и начал консультировать местных фермеров и землевладельцев, предлагая им более эффективные и менее затратные меры, чем травля. «Они считали меня полным психом, – рассказывал он, – но в глубине души понимали, что я прав».