Зима не будет вечной. Искусство восстановления после ударов судьбы

А пение полузабытых партий в машине и вовсе давно стало проверенным средством от стресса.

Но когда появился Берт, голос мой стал совершенно непригодным для пения. Даже когда мне все-таки удавалось выдавить из себя пару нот без хрипов и сипов, в нем не было больше плотности и богатства звучания. Не было великолепного объема, заполнявшего легкие и расслаблявшего межреберные мышцы. Теперь вместо пения из моей груди доносилось лишь хриплое сипение. А хуже всего то, что я стала фальшивить. Мой голос искажал даже самые простые ноты. Я словно лишилась частички своей души.

Обычная диагностика мне не подходила. Мне в нос вставляли камеру, которую проталкивали до самого горла, и ничего не находили: ни полипов, ни воспаления. Ничего, что можно было бы лечить и вылечить. Я просто потеряла голос – вот и все. Просто один из эпизодов в череде происшествий, подорвавших мою веру в осмысленность собственного существования в этом мире.

Когда подруга посоветовала мне брать уроки пения, я посмеялась и ответила, что в этом нет нужды: я больше не собиралась демонстрировать свой голос публике. Но она ответила, что дело вовсе не в пении. По ее мнению, хороший преподаватель мог помочь мне вернуть голос и научить беречь его в будущем. По всей видимости, в среде профессиональных певцов такое явление – не редкость: голос может ослабнуть, и его нужно восстанавливать или «настраивать» заново. Для меня голос – профессиональный инструмент, а потому нужно воспользоваться методиками других профессионалов. Сдаваться нельзя было ни в коем случае.

Я отнеслась к этой затее скептически, но все же мысль о том, чтобы провести целый час в обществе поющего преподавателя, в тихой комнате, с фортепиано и пюпитром, была заманчивой. В тот момент подобное времяпрепровождение казалось мне лучше любого спа-салона.

Я робко написала учителю, объяснив, что на самом деле хочу не научиться петь, а попросту вернуть себе дар речи.

Я удивилась, что он вообще ответил. Оказалось, он находит мою просьбу вполне осмысленной, хотя в ответном письме подчеркнул, что петь мне все-таки придется. Я решила, что справлюсь, и мы назначили день и время встречи.

Однако с приближением урока в меня закралось сомнение. Мне не удавалось ни взять чистую ноту, ни удержать ее, и я стеснялась петь на публике, в особенности в той самой комнате, куда приходили шлифовать свой голос настоящие певцы. Я чувствовала, что мне нужна стерильная клиника, а не аккуратная гостиная, где я внезапно оказалась с пересохшим горлом и единственным желанием: спрятаться за занавеску от стыда за свой ужасный голос.

Мой наставник Филип поразил меня своей практичностью. Думаю, он с самого начала знал, что я на самом деле не хочу петь ни в его гостиной, ни на сцене. И потому мы решили начать с основ – правильной позиции и дыхания. Я неловко пошутила (уверена, он слышал эту шутку миллион раз), заявив, что уж, конечно, знаю, как правильно стоять и дышать, хотя в тот момент даже в этом не была уверена. Способность твердо стоять на ногах и свободно дышать присуща взрослому, компетентному человеку, твердо осознающему свое место в этом мире. Итак, я постаралась встать как можно увереннее и набрать воздуха в грудь. Потом мы попробовали попеть гаммы. Филип взял «до» третьей октавы – мой голос скользнул куда-то в сторону.

– Видите, – сказала я. Эта затея была заранее обречена на провал.

– Попробуем «си», 

– ответил он. «Си» у меня получилась. Конечно, нота вышла слабой и полной воздуха, но я хотя бы попала в нее, а потом и в «ля». Так мы пропели всю октаву вверх и вниз, и когда мы вновь вернулись к «до», я обнаружила, что могу ее взять! Она была там, нужно было просто скользнуть чуть в сторону, а не бросаться на нее напролом. Средняя «до» пряталась от меня.

До чего же странно не уметь попасть именно в ту ноту, с которой все начинают. А вот мы начинали с «ля» или даже несколькими нотами ниже, как бы подготавливаясь к тому, чтобы взять «до». Нужно было просто представить, что я готовлюсь к прыжку в длину. Иногда нужно отступить на пару шагов и начать с другой точки.

Следующие несколько недель мы работали над тем, чтобы вновь вернуть моему голосу ясное и чистое звучание, объем и точность, которыми я когда-то так гордилась. Я научилась задействовать мышцы в основании горла, представляя, что во время пения тяну невидимую нить, чтобы голос шел из нижней части гортани. Я научилась выстраивать ноты одну за другой, чтобы песня струилась, как ручей. После этих занятий, вопреки моим ожиданиям, горло у меня не болело. Я чувствовала, как какая-то часть меня расслабилась и как будто расширилась. Втянув ноздрями воздух, я распрямилась: теперь я больше не чувствовала себя так, будто бы лежу в холодной пещере, спрятавшись от ударов судьбы.