Зима не будет вечной. Искусство восстановления после ударов судьбы

Если мы разговариваем слишком тихо, с нами обращаются как с серыми мышками. Если же повышаем голос, чтобы нас услышали, то сразу становимся «стервами». Всем известно, что Маргарет Тэтчер в начале своей политической карьеры брала уроки ораторского мастерства, дабы внушать своим слушателям большее уважение. Ее наставник, бывший телевизионный продюсер Гордон Рис, заставил ее отказаться от тяжелой прически и вычурных одежд и выработать более низкий и уверенный голос. На смену резкому образу пришел более сложный, менее поддающийся однозначной классификации. Тэтчер работала и с преподавателем из Королевского национального театра, который учил ее правильно дышать и глотать, не позволяя принимать агрессивные и конфликтные интонации. Она научилась придавать своему голосу тон матери или няни, мягко, но твердо направляя нас в нужную ей сторону, заставляя принимать нужные ей решения; эдакий вкрадчивый, приглушенный голос любовника с соседней подушки. Ее голосу приходилось нести в себе всю тяжесть страха государства перед женщинами и заставить его поверить в то, что мы способны нормально соображать. Ему не было позволено открыто выступить против патриархата; можно было только вкрадчиво увещевать, уверяя, что все женщины так и остались матерями и домохозяйками, а сама Тэтчер – всего лишь экзотическое исключение из естественного для женщин порядка вещей. Совсем не угроза, а, напротив, ценный инструмент для привлечения группы избирателей, важных с точки зрения выборов, но незначительных в культурном смысле, – женщин.

И хотя сама я никогда не выдвигала свою кандидатуру на выборы, все же мне каким-то образом удалось изменить свой голос, подобно Тэтчер, смягчив его и убрав из него угрожающие нотки, научившись нивелировать его естественную резкость и скорость. Раньше мои собеседники постоянно жаловались, что я говорю как будто бы не с ними, а поверх них. Я решила, что могу чуть подправить фразы, добавив в них притворную нерешительность – все эти «эм-м» и «э-э-э», чтобы со стороны казаться менее уверенной, чем я была на самом деле.

Теперь, стоя в этой комнате, пока дождь барабанил по стеклам, я снова дала голосу обрести утраченную беглость и плавность, с удовольствием слушая собственную речь, позволяя голосу резонировать в горле.

За четыре урока я полностью перекроила его, делая то ниже, то громче, то мягче и плавнее. Я научилась почти что пропевать слова, чтобы они перетекали друг в друга, как быстрая река нот, как пение птиц. Вновь вернулась средняя «до», но даже это не было моей главной победой. Важнее всего было то, что из голоса исчезла хрипота. Теперь, когда я говорила, он был мягким и гладким, как будто смазанный маслом. Он больше не щелкал, и не трещал, и не ломался. Слова текли, словно жидкий шелк.

И еще, к своей радости, я снова пела. Оказалось, я и сама не осознавала масштабности этой потери. Дело было даже не в тщеславии от пения, а в радости просто петь. В Британии XXI века мы привыкли считать, что только талантливые люди могут петь, и в этом мы принципиально ошибаемся. Право петь есть у каждого, независимо от того, как его пение воспринимают окружающие. Мы поем потому, что должны. Мы поем потому, что так наши легкие наполняются живительным воздухом, а сердце парит на волнах музыки.

Мы поем, потому что через песню можем выразить всю свою любовь и боль от утраты, радость и желание, и все эти эмоции зашифрованы в словах, с помощью которых мы можем притвориться, что они вроде как и не наши.

В песне нам позволено выплеснуть и боль, и страсть. Песня убаюкивает детей, когда они еще слишком малы, чтобы оценить наши вокальные данные, и через песню мы можем испытать экстаз даже во время самых обычных занятий вроде уборки кухни или принятия душа. Но главное – мы можем петь все вместе, ведь целые семьи знают одни и те же песни и вкладывают в них один и тот же смысл. Когда я пою вместе с мамой, то всякий раз поражаюсь тому, насколько похожи наши голоса. Есть некий глубокий генетический резонанс в том, чтобы одинаково спеть одну и ту же ноту. С мужем мы вечно поем «кто в лес, кто по дрова», но это те композиции, которые имеют особый смысл только для нас, главным образом печальные мотивы «Wichita Lineman»[42]. Когда я пою вместе с сыном, то всегда чему-нибудь его учу: не только словам и общему ритму, но и тому, как выжить. Как и снегири, порой мы поем просто для того, чтобы показать, какие мы сильные, а иногда – в надежде на лучшие времена. Но что бы ни случилось, мы поем.

<p>Эпилог</p><p>Конец марта</p>

<p>Оттепель</p>