Зима не будет вечной. Искусство восстановления после ударов судьбы

«Долгие валлийские гласные», – подсказал Филип, и это мне немного помогло. Было нелегко сделать мое отрывистое кентское произношение более певучим, не напутав и не намешав. Но немного потренировавшись на отдельных словах, мы наконец поймали ритм: «под детскими чепчиками, над брошечками и в черноте шелкового бомбазина» – слова потрескивали, словно поленья в камине. «Копыта ее опутаны водорослями, она мчится по морщинам булыжной мостовой», – читала я, и вдруг меня осенило: вся пьеса разворачивается на булыжной мостовой, а по ней не поскачешь галопом.

«Внемлите. Это идет по улицам ночь; это похожий на церковный гимн, соленый, медленный, музыкальный ветер на Коронейшн-стрит и Кокл-роу». Когда пользуешься голосом как музыкальным инструментом, тебе позволено призывать всех слушать тебя внимательно; тогда ты имеешь право сказать: «Внемлите!» Мой голос исчез вместе с уверенностью в себе, а вернув его, я словно вновь заявила права на свое место в мире взрослых. Я старалась поскорее произнести слова, как будто боялась, что меня перебьют.

Мой голос уже претерпел столько перемен. В детстве меня хвалили за то, что я «говорила вежливо», и ругали, когда подражала тому варианту английского, который слышала повсюду в своем родном Грейвзенде. В начальной школе такой говор поощрялся, хотя в самом начале меня нередко поправляли, в особенности когда я старалась имитировать йоркширский акцент своей учительницы. Когда мне было восемь лет и мы переехали в муниципальный район, другие дети дразнили меня за вычурность моей речи, и я стала стараться говорить как они, добившись лишь того, что дома меня беспрестанно поправляли. Я постоянно меняла голос, дома и в школе. Словно играла в теннис: на одном конце корта голос был одним, на другом – совершенно другим.

Поступив в гимназию в Рочестере, я оказалась в окружении девочек, натасканных на специальный экзамен местными репетиторами, дочерей докторов и адвокатов. И мой голос вновь изменился. Впервые в жизни я ощутила, насколько мы бедны, и мне стало стыдно от осознания того, что моей семье не по карману эта школа. Когда возникла необходимость в новых пиджаках или свитерах с полосками на горловине, я упрямо заявила, что ничем не отличаюсь от всех остальных. Этому я научилась у соседских детей, хотя так и не признала это место своим домом, но знания эти мне пригодились. Я не могла претендовать на то, чтобы стать такой же, как другие девочки, и оттого решила намеренно стать полной им противоположностью, вызывающе грубой и неотесанной. Когда меня вызвали к директору за неподобающий внешний вид – не та юбка, не те туфли, – я поняла, что, если громко заявлю: «Мы не можем себе позволить другие» или даже «Я купила их в магазине подержанных вещей», учителя отступят. Я поняла, что мой источник силы – в смущении, которое обычно возникает, когда заявляешь, что у тебя нет того, что есть у других. Вместо того чтобы превратить меня в благовоспитанную барышню, гимназия сделала из меня оторву.

В университете голос у меня опять изменился – стал отрывистым, с изысканными интонациями. Теперь я говорила тише, изо всех сил стараясь четко произносить согласные. Дома на каникулах все замечали, что университет изменил меня, что я несколько зазналась. И так далее, и тому подобное. Теперь мой голос – хамелеон, он меняется в зависимости от того, с кем я разговариваю. Порой я и сама этого не замечаю, кроме моментов ужасного когнитивного диссонанса, когда мне приходится общаться с людьми из двух параллельных сфер моей жизни. Тогда, будучи не в состоянии имитировать две манеры речи одновременно, я вынуждена выбирать золотую середину, и это ужасно.

Женщинам гораздо чаще мужчин отказывают в праве самостоятельно решать, как говорить.