Бальзак. Одинокий пасынок Парижа

Однако всё поменялось неожиданно быстро. Эвелину не устроила цена, которую запросил за замок его владелец. А потому, писала Ганская, лучше будет, если мы приобретём другой замок – скажем, в самом Саше, где были задуманы многие бальзаковские романы. В Саше? Почему в Саше? Оноре озабочен и сбит с толку. Но раз Ева захотела – пусть будет замок в Саше…

Бальзак возвращается в Париж с головой, «переполненной замыслов», и тут же погружается в работу. Оноре в который раз пытается осилить своих «Крестьян»; одновременно пишет новеллу… Но в его голове уже зреет новый замысел.

Из письма Бальзака Ганской: «Мне хочется написать вот что: во-первых, “Историю бедных родственников”. В нее войдут “Кузен Понс”, которому отводится три-четыре листа в “Человеческой комедии”, и “Кузина Бетта” размером в шесть листов. В заключение я напишу “Козни королевского прокурора”…»{511}

Итак, он замыслил написать новеллу, но в результате вышел на две, объединённые общей идеей. Что получится на выходе – не совсем ясно, хотя автор интуитивно догадывается: это будет что-то абсолютно новенькое.

В который раз идёт нешуточная борьба между Бальзаком-дельцом и Бальзаком-творцом. «Крестьяне», «Мелкие буржуа» и «Кузина Бетта» («La Cousine Bette») одним махом решат все его финансовые проблемы; одновременно эти романы достойно пополнят его «Человеческую комедию». И это в поле зрения Бальзака-дельца.

Бальзак-творец даже не думает об этом; его мысли только о своих героях. У этого Бальзака сброшены все маски – торговца, хитрована, вёрткого журналюги. У Бальзака-творца лицо гениального романиста. И ему уже ни до чего нет дела. «Настоящий момент требует появления одной или, может быть, двух центральных моих вещей, которыми я сокрушу идолов этой незаконнорожденной литературы и докажу, что я моложе, мощнее и талантливее, чем они»{512}.

Творчество! Какое это наслаждение! Скрип пера… шуршание бумаги… стук пёрышка о дно чернильницы… запах кофе… И мысли! Вот оно, главное: мысли. Их, этих мыслей, много, очень много. Простых и сложных, замысловатых и не очень, прорывных и просто гениальных… Для Оноре сгодятся все, те и другие. Лишь бы роились и копошились, помогали и мешали. Все! А уж он сам выберет из этого вороха самые нужные, необходимые, бесценные… Это и есть мыслительный процесс.

Но Оноре раз за разом мешают. Вернее, мешает: Бальзак-делец. Он сильно отвлекает. Потому что из-за этого барыги приходится заниматься чёрт-те чем – например, посылками с антиквариатом: со шкафами, вазами, бронзой и прочей всячиной… В придачу всякие расстройства: из-за поцарапанной «бесценной картины» то ли Рафаэля, то ли Дюрера; из-за поддельной бронзы, потрескавшегося фарфора и пр. Старый долг портному… заплатить молочнице… прачка… Ну и раздрай с семидесятилетней матушкой; натянутые отношения с Ганской, по-прежнему юлившей в вопросе о замужестве; поединки с кредиторами и редакторами… И виноват во всём – он, неисправимый старьевщик и барыга Бальзак-делец, который, будто нарочно, не даёт жизни ваятелю «Человеческой комедии».

«Мне хотелось бы, чтобы все мои ящики были, наконец, распакованы. Прекрасные вещи, которых я жду, волнение, – ведь я не знаю, в каком состоянии они прибудут, – все это действует на меня возбуждающе, особенно в нынешнем моем состоянии, когда я охвачен лихорадкой вдохновения и бессонницей. Надеюсь, что если я буду каждое утро вставать в половине второго, как нынче, “Старый музыкант”[167] будет окончен в понедельник. Итак, я опять вернулся к прежнему распорядку рабочего времени»{513}.

Но неожиданно на арену выходит ещё одно олицетворение Мастера – Бальзак-пациент. О нём постоянно заставляет вспоминать доктор Наккар. Этот (пациент) тоже сильно мешает творцу. Когда отдыхать – не до этого! Так… Зануду загнать под стол и пройтись по нему ногами. Перо и кофе. Кофе и перо. И приятное для сердца шуршание листов бумаги… Есть ли большее наслаждение в жизни? Конечно есть: ЕВА.

* * *