Девочки на войне. Путешествие Долбоклюя

Котят мы сдали в штабе ввиду полной невыносимости их дальнейшей перевозки. Благо в штабе своих мышей хватало. Бойцам пришлось пообещать привезти котов в следующую поездку, чем мы благополучно и занялись. Коты были постарше, поэтому Рыжий взломал переноску, залез в багажник и смотрел оттуда ненавидящими глазами, а Салфетка тусила по машине, но более аккуратно. На позиции Рыжий посмотрел на всех с еще более светлой ненавистью, пометил блиндаж и ушел в поля вести жизнь свободного кота, иногда появляясь на предмет по бабам или чо украсть. А Салфетка поселилась в блиндаже, навела там порядок, выбрала ответственного за чухание себя и зажила жизнью обычной армейской кошки, которой, если честно, я иногда хочу быть в следующей жизни...

Двух же из трех штабных котят назвали Катька и Женька. Кажется, Катьку начштаба забрал домой, а Женьку передали по команде следующей ротации. Вот так...

* * *

— ...А я говорю, не пролезем мы там, — упорно говорю я. — Ну слушай, ты взрослая девочка, мы и так как корова на льду на своем заднем приводе, а когда вверх под 20 градусов по грунтовке битой лезть? Каким хреном ты там влезешь?

— Цепи, — задумчиво отвечает Катя.

— Ну цепи, конечно... — задумываюсь я ответно.

Нашу дискуссию прерывает телефонный звонок:

— Але, ну чо вы? Что? Пролезете ли? Да хрен вы там пролезете. Сидите возле штаба, ждите папку!

— Ну хорошо, — говорю я, — допустим, мы тебя ждем, а что дальше? Ты ж знаешь, к тебе мы со всем барахлом не влезем...

— Цыц, — веско отвечает трубка. — Не учи.

Битый джип с фанерой вместо стекла («нууу... летало...») паркуется возле штаба и все становится понятно. С пассажирского сиденья вылезает Саня — лучший водитель Галактики. Мужики внимательно осматривают «Жучку», печально цокают языками и командуют:

— Ну, десант-броня, погнали!

— Ээээ, а цепи? — спохватываюсь я.

— Нащо мені воно треба, — флегматично отвечает Саня. Он вообще неисправимый флегматик, и легенду о том, как он однажды повысил голос, все подразделение пересказывает со священным ужасом. — То воно тобі, може, й треба, а я якось вже...

Следующие десять километров я наслаждаюсь наблюдением. Саня ведет тяжеленный перегруженный универсал без гидроусилителя по разбитой заледеневшей дороге одной несжатой ладонью, без усилий, легкими четкими движениями. Кажется, по гражданке он художник, — вспоминаю я...

«Жучка» вылезает на горку, и я понимаю, что нам пиздец. Нет, я не первый раз еду по этой дороге, но каждый раз, как вижу ее — реально теряюсь. Однажды мы еле вылезли по ней на бехе... Вот и сейчас огромный «Урал» на цыпочках спускается нам навстречу в овраг, рыча, кажется, всем организмом... А ведь то, что для него спуск, для нас подъем...

— Не переймайся, — ласково говорит Саня, — зара його випустимо та й поїдемо потроху.

«Урал» наконец сваливается в лощину, и Саня медленно трогает машину с места.

Жучка медленно и, казалось бы, совсем не напрягаясь, прет на горку, Саня рулит одной ладонью и еще умудряется вести со мной какую-то светскую беседу, мы почти добираемся до верха и тут я окончательно понимаю, что мы приплыли. Посреди дороги лежат какие-то раскиданные ветки, видимо, кто-то заглох по­середине и пытался сдвинуться с места.

— Курва, — говорит Саня, уводит машину на раздолбанный гусеницами край дороги, «Жучка» теряет, теряет, теряет остатки скорости, и вот до верха уже 30 метров, но скорость уже почти нулевая, мотор уже почти захлебывается, и становится понятно, что сдавать нам теперь 300 метров вниз задом по льду, потому что вперед мы не тронемся ни на одной точке этого подъема, и все это как-то...

И в этот момент Саня мягким движением переключается на первую передачу.

— Йопт, ну ничего себе... — это единственное, что я могу сказать в этот момент.

— Та я ж говорю тобі, не переймайся... — отвечает Саня, — довезу.

— Аааа... а где так учат?

— Та якось воно... — отвечает Саня. — Там водив, тут війна... Таке.

Остаток дороги я завистливо молчу.

* * *

Вообще-то не знаю, как там с атеистами на войне (я агностик, полет нормальный), а вот то, что суеверны все до полного аута — это факт фактический. А еще мы одушевляем свои машины. Даем им имена, разговариваем с ними, разбираемся, кто мальчик, кто девочка, и воспитываем их иногда на фоне сложного характера. Достижением в педагогике считается момент, когда машина понимает, что она хоть тушкой, хоть чучелком, но должна доползти до дому и сдохнуть под подъездом. Обычно рано или поздно это удается, так, «Счастливчик» однажды дополз до Харькова в таком состоянии, что мастера собирали консилиум просто на посмотреть, КАК это могло приехать своими колесами, если возможность этого исключалась физически. А вот так. Бо надо.