До боли смешно. Скелеты в шкафу и в карьере молодого земского врача

Вытрезвители появились в Союзе в 1931 году в Ленинграде. Это положило начало формированию целой сети специализированных учреждений, куда доставлялись лица, находившиеся в общественных местах в средней или тяжелой степени опьянения, «оскорбляющей человеческое достоинство и общественную нравственность». Сотрудники органов внутренних дел подбирали на улицах пьяных и доставляли в вытрезвитель, где тех по возможности приводили в чувство и оставляли проспаться на ночь.

Осенью 2011 года закрылся последний вытрезвитель в нашей стране. Но не закрылись ларьки, магазины, пивоварни и домашние винодельни.

В городе N алкоголиков было не больше и не меньше, чем в среднем по стране. Однако среднегодовая температура в регионе, а также бдительность и активность сотрудников ППС значительно продлевали срок их жизни.

Людей ловили на улице, выкапывали из сугробов, выковыривали с чердаков, снимали с деревьев и привозили в больницу, где мы их освидетельствовали, приводили в чувство. Через пару дней мы встречались вновь.

Состояние и внешний вид местных пьяниц были разными: от претенциозной розы в петличке, сорванной на ближайшей клумбе, до бессознательного тела, завернутого в лохмотья.

Последних доставляли чаще.

Переехав в Москву и устроившись в коммерческую клинику, я в первое время не могла привыкнуть к отсутствию среди моих пациентов лиц с алкогольными повреждениями нервной системы. Тут я лечила других: клубных тусовщиков после затяжных рейвов; офисных клерков, расслабляющихся после работы всеми законными и не очень способами; медийных персонажей с их свитой; черных и белых магов и просто ресурсных женщин и мужчин.

В районной больнице дело обстояло иначе.

В тот раз меня позвали просто «посмотреть» пациента, которого привезли в приемное отделение. Как невролога, чтобы исключить острую патологию и принять решение о дальнейшей тактике.

Стоял жаркий июль. Асфальт плавился, горячий воздух, поднимаясь от него, искажал пространство, создавая ощущение иллюзорности окружающей картинки. В воздухе витал аромат скошенной травы и автомобильной гари. На деревьях щебетали птахи, на автомобильной парковке дети играли в мяч, из машины раздавался надтреснутый голос исполнителя шансона, который пел про зону, лебедей и одинокого паренька. Рой мух одолевал привязанную за забором корову, и она время от времени протяжно мычала. Все вокруг было сонное, ленивое и неспешное.

Вонь я почувствовала, не доходя двадцати метров до здания. И чем ближе я подходила, тем тяжелее становилось дышать. Двери отделения были открыты настежь, медсестры и фельдшер стояли в двух масках. Начало многообещающее.

В дальней смотровой комнате, в углу, находилась куча грязного тряпья. Она шевелилась и разговаривала. В основном непристойные выражения прерывались кашлем, после чего из-под кучи вылетел плевок в сторону двери.

«Речь его была сродни классической музыке, абстрактной живописи или пению щегла. Эмоции явно преобладали над смыслом», – писал в свое время Довлатов про единомышленников нашего посетителя.

На звуки моего голоса куча еще активнее зашевелилась, и из-под тряпок выглянул мужчина. На вид ему было между тридцатью и шестьюдесятью годами. Остальные приметы, такие как цвет волос, этническое происхождение и телосложение, скрывал слой разноцветной грязи.

Призвав на помощь медсестер, мы содрали с него лохмотья, положили на кушетку, и я начала осмотр. Не вдаваясь в подробности, ни острой неврологической, ни острой кардиологической патологии у него не было. Просто пьян и в целом доволен жизнью. Однако выпускать его на улицу в таком виде было нельзя. Вызвали самую старую и опытную санитарку.

Через час пациент стоял в центре кабинета блестящий, розовый и, оказывается, рыжий. Он него исходил запах антисептика, хлорки и почему-то ландыша. Даже ногти на руках были светло-розовые, как у ребенка, и аккуратно постриженные. Рядом – мокрая с ног до головы, но довольно улыбающаяся санитарка. Отмытый пациент оказался молодым мужчиной лет тридцати пяти, приятной наружности и со всеми целыми зубами во рту.

– О, так этот ж сосед наш! Коль, опять в запой ушел? – узнала бедолагу проходящая мимо фельдшер.

Николаю выдали полосатую пижаму и определили в терапевтическую палату на ночь. Там накормили, медсестра подключила его к монитору, контролирующему сердцебиение и основные показатели жизнедеятельности, и приготовилась вводить назначенные лекарства. Вдруг пациент затих, а на мониторе поползла прямая изолиния, истошно запищал аппарат. Остановка сердца.

Проходивший мимо палаты врач забежал на крик медсестры, оценил ситуацию и кинулся к пациенту к криком:

– Инна, качаем! Не спи!

Пациент по цвету был уже лазорево-синий.

В этот момент со стены, на которой последние десять лет благополучно висел монитор, выпал гвоздь, монитор сорвался и упал плашмя ему на грудную клетку.