Добровольцы и ополченцы в военной организации Советского государства. 1917—1945 гг.

Но повторюсь, на второй неделе войны советское военно-политическое руководство, очевидно, не только не предвидело дефицита людских ресурсов, но, напротив, исходя из понимания масштаба вооруженной борьбы считало, что располагает избытком даже военнообязанных 1-го разряда – лучшей для несения строевой службы возрастной когорты.

Исходя из сказанного народное ополчение могло представляться сталинскому руководству как вспомогательная военная сила, не требующая дополнительных затрат людских, мобилизационных, а также материальных ресурсов государства. Добровольцы являли собой излишний людской ресурс, а производство снаряжения, выделение транспорта и расходы на содержание таких формирований возлагались на плечи местной власти (областных и краевых комитетов ВКП(б) и советских органов власти), которые, в свою очередь, разверстывали нагрузку между предприятиями, учреждениями и заведениями. Это обстоятельство особо подчеркнул В.М. Молотов на совещании, посвященном грядущему формированию дивизий московского ополчения с секретарями московских райкомов рано утром 2 июля 1941 г.: каждая дивизия, наставлял он партийных руководителей, «должна быть организована, вооружена, обеспечена всем необходимым вещевым и материальным снабжением внутри района за счет района и города Москвы, но не из фондов Наркомата обороны. Из фондов Наркомата обороны ничего не будет дано, а все должно быть обеспечено из района, городских предприятий и организаций…»[457]. В последующем порядок делегирования материального обеспечения ополченческих, так же как и истребительных и иных, военизированных формирований закрепился до конца войны – государство всегда старалось максимально на них сэкономить. Даже обеспечение оружием и боеприпасами власть не против была переложить на плечи местных властей, фонды Осоавиахима, военизированную охрану предприятий, даже самих добровольцев и т. п. Но источники разнородного огнестрельного и холодного оружия были исчерпаны в самом начале войны, и эту задачу пришлось взять на себя военному ведомству.

Образцово отмобилизованная Красная армия и ее «великий резерв – могучее народное ополчение»[458], которое обходилось недорого, но поднимало на борьбу с врагом массы гражданского населения, – вот формула скорой победы, каковой она виделась в то, еще очень неопределенное и полное ложных надежд время первых недель войны не только И.В. Сталину, но и большинству граждан Советского Союза. Это хорошо видно по кампании формирования народного ополчения, развернувшейся сразу после речи Сталина по радио 3 июля 1941 г.

В истории нашей страны найдется немного публичных выступлений главы государства, сравнимых по силе эмоционального воздействия на настроения масс с этим выступлением Сталина. Избранная им форма обращения к гражданам по радио («Братья и сестры…»), совершенно непривычный, пронзительно тревожный тон его речи, раннее утро (6:30) трансляции – все это, наложенное на многодневное нервное напряжение людей, произвело на них ошеломляющее впечатление. Речь Сталина немедленно разнеслась по предприятиям: как раз заканчивалась ночная смена и готовились заступить рабочие дневной смены. Тут же были организованы митинги, на которых излагались тезисы выступления вождя. Многие свидетельствовали о том, что атмосфера на митингах тоже была крайне эмоциональная и искренняя: «Не было обычного шаблона… когда выступают казенные ораторы. Здесь выступали такие люди, которые раньше редко выступали, и выступления шли, как говорится, из нутра, с протестом против вероломного нападения врага…» – вспоминал И.А. Моисеев, административный работник одного из московских заводов[459]. Патриотический порыв охватил не только традиционно социально активные слои населения – членов Коммунистической партии и комсомола, студенческую молодежь, рабочий класс, но и, как отмечалось на одном из собраний актива московской организации ВКП(б), «все категории работников, которые не были раньше включены в общественно-политическую жизнь»[460]. «У всех была непоколебимая вера, что мы победим. Раз Сталин сказал, что победа будет за нами, значит, так и будет», – формулировал свои впечатления один из ополченцев[461].

По агентурным данным органов внутренних дел, некоторые граждане реагировали на инициативу вождя скептически, видя в созыве ополчения и организации партизанского движения (призыв к которому прозвучал вместе с ополчением) «шаг отчаяния, признак растерянности», свидетельство «исключительной ненадежности фронта»[462]. Безусловно, эти мнения имели под собой основание – ополчение созывалось не от хорошей жизни. Но в целом выступление Сталина граждане расценили не как жест последней надежды, а, напротив, как честную, здоровую оценку положения, как призыв к сплочению и моральной мобилизации народа перед лицом смертельной опасности.

«Могучее народное ополчение»: между добровольчеством и принуждением