Добровольцы и ополченцы в военной организации Советского государства. 1917—1945 гг.

Парткомы заводов, фабрик, учреждений и учебных заведений играли ключевую роль в записи в добровольческие военизированные формирования. Они работали непосредственно с людьми, обязаны были хорошо знать трудовые коллективы, имели большой опыт разного рода коллективных мобилизаций. Прием добровольцев осуществлял секретарь парткома, реже – начальник цеха, бригадир или иное лицо, облеченное государственной, партийной или должностной властью: «Записал меня в ополчение секретарь парткома института, мой преподаватель строительной механики Тихон Георгиевич Фролов. С этого дня я – ополченец, командир саперного взвода» – этим ограничились воспоминания одного московского ополченца[477]. «У столика, покрытого кумачом… сидел сам начальник цеха Озеров… У меня спросили фамилию, год рождения и табельный номер – 996. Процедура записи была проста», – вспоминал другой[478].

В учреждениях (вузах, наркоматах, учреждениях культуры и т. п.) записи также, как правило, предшествовал митинг, «на котором были произнесены соответствующие речи», однако сама запись велась не на общем сборе работников, а путем их обхода или вызова в партком. «Прошли по отделам и просили желающих записаться. В нашем отделе записался я. К вечеру просили зайти в партком. В парткоме эти списки подтвердили подписями», – вспоминал ополченец 13-й ДНО И.В. Проскурин, сотрудник бухгалтерии Всесоюзной сельскохозяйственной выставки[479].

По многочисленным свидетельствам, апогея патриотическое настроение ополченцев достигало на первом сборе, проходившем, как правило, во дворах школ. Это был, пожалуй, самый торжественный и радостный день, когда многих добровольцев охватывало эйфорическое, беззаботное настроение. В отчетах ответственных партийных работников в эти дни можно встретить не только суконные слова о «патриотическом подъеме» и готовности «разгромить фашистскую гадину», но и о том, как «добровольцы приходили в исключительно приподнятом настроении, с песнями и плясками»[480]; «рабочие в народное ополчение шли с предприятий с песнями, с гармошками…»[481]; «с оркестром проводили наших ополченцев до пункта их сбора»[482]; «как правило, добровольцы являлись крупными партиями, строем, часто с песнями»[483] и т. п. С некоторым удивлением они писали, что «совершенно не отмечается таких фактов, которые бывают при мобилизациях, когда провожающие родственники иногда плачут»[484]. В большинстве случаев люди приходили на сборные пункты коллективно, под предводительством секретарей парторганизаций[485], реже – директоров и иных административных работников предприятий и учреждений.

Типичное самоощущение многих добровольцев тех дней можно передать словами московского ополченца Н. Обрыньбы. В тот момент ему и его товарищам казалось, что они будут «очень большой силой», «что, стоит нам появиться на фронте – и война будет кончена, мы так и жен уговариваем… Утешаем жен, что скоро придем с победой, я своей говорю: „Не бери в эвакуацию ничего зимнего, все кончится до осени“»[486]. «Мы привыкли верить, – продолжал Н. Обрыньба, – что наше правительство знает какой-то секрет победы, и сейчас если и происходит отступление, то это стратегический ход, и не успеем мы дойти до фронта, как все будет кончено, и враг будет постыдно бежать, и полетят наши самолеты, загрохочут танки, и поскачет в бой наша конница, преследуя врага. Все будет, как в хорошем кино: враг бежит и скрывается в неизвестной дали Европы. А наши жены организованно едут в тыл, где все подготовлено и организовано, и ждут нас, закаленных в боях и возмужавших, с победой на стальных клинках…»[487]

Вербовка протекала без сбоев там, где число добровольцев покрывало спущенные сверху контрольные цифры. В этом случае парткомы и администрации предприятий могли позволить себе осуществлять тщательный отбор кандидатов. Идеальная вербовка добровольцев выглядела примерно так, как это было сделано на Комбинате твердых сплавов (Москва). В начале было собрано около шестисот заявлений добровольцев. «Были рассмотрены все заявления по списку, затем были вычеркнуты из списка все люди, которых безусловно нельзя было отпускать с производства, затем люди, на которых мы получили директиву [из военкомата] их задержать как военнообязанных, имеющих военную специальность, и, наконец, в списке, который остался, начали выбирать людей, которые по состоянию здоровья не могут быть посланы в народное ополчение. Был отобран список примерно в 120 человек, которых мы могли бы безусловно отпустить в народное ополчение. Подбирался каждый человек в отдельности… Вызывались затем начальники цехов, и с ними согласовывался вопрос: смогут ли они обойтись без этих людей…»[488] Правда, «тех, кто особенно рвался», все же отпускали[489].