Добровольцы и ополченцы в военной организации Советского государства. 1917—1945 гг.

Однако столь тщательный отбор скорее был редкостью. Следует понимать, что указание предельных сроков и параметров формируемых частей ставило местные власти в жесткие рамки, вследствие чего им приходилось форсировать процесс, при необходимости – прибегать к жесткому администрированию, спуская разнарядки предприятиям и учреждениям, а те, в свою очередь, выполняли план по записи добровольцев любой ценой, чаще всего прибегая к списочной записи.

Могла ли власть позволить себе отдаться стихии добровольческого порыва масс? В 1918 г. едва родившаяся советская власть, не имевшая инструментов принуждения, строила набор в Красную армию на уговорах и агитации, и это быстро завело ее в тупик. В 1941 г. зрелая командно-административная система, перед войной уже многократно апробировавшая массовые народнохозяйственные кампании по взвинчиванию энтузиазма масс и его канализированию в нужном направлении, не собиралась, да и не могла отказаться от стереотипной модели. Добровольчество нельзя было отпустить течь «по воле волн», неспешно и бесцельно. Обстоятельства требовали встраивать его в единый мощный поток. Поэтому, например, по свидетельству непосредственного участника записи в ополчение П.И. Сидорова, парткомы «без всякого разбора и спроса записывали в народное ополчение всех, стараясь выполнить наивысший процент! Между собой партийные руководители хвастают, кто сколько завербовал»[490]. Буквально вторил ему бывший начальник штаба 13-й Московской дивизии Ростокинского района полковник С.С. Мусатов: «Насколько я потом понял, просто оголили все предприятия и учреждения без исключения, не считаясь с возрастом, с состоянием здоровья и даже, по-моему, с полом – мужчин и женщин включали одинаково»[491].

Как правило, запись в ополчение была более результативной (иными словами, массовой) в крупных трудовых коллективах, где были сильны корпоративная солидарность и круговая порука. Напротив, в небольших трудовых коллективах и в неформальных группах места для индивидуальной рефлексии оставалось несколько больше и мог потребоваться некоторый нажим на потенциальных кандидатов в добровольцы: «Тут пришел указ наркома ополченцев набирать, – вспоминал бывший учащийся строительного техникума в Егорьевске А.В. Сысоев. – Мы, молодежь комсомольской организации, поговорили, добровольно никто не записывался… Было так: вызывают в военкомат. Приходим туда, там говорят: вас записали добровольцами. „Ну, раз записали, против не будем“»[492]. Глазами должностного лица и секретаря парткома одного из цехов завода «Калибр» А.А. Евсюкова, который осуществлял «добровольную мобилизацию» (именно этот термин употреблен им в интервью комиссии И.И. Минца, записанных в 1947 г.), добровольно-принудительный принцип записи на заводе выглядел следующим образом: «Очень многие первое время сами подавали заявления. Их зачисляли. А некоторых просто приходилось вызывать. Побеседуешь, после этого люди записывались. Я даже, в частности, своих двоих шуринов… сагитировал, пошли со мною. Один погиб, второй жив…»[493]

Парткомам приходилось сталкиваться с различными настроениями работников. Дневниковая запись бывшего секретаря партбюро Ленинградской конторы Госбанка В.Н. Ге красноречиво раскрывает весь риторический арсенал партийного вербовщика:

«Учреждение наше было большое, более 1200 человек. Наряду с многочисленными добровольными заявлениями (добровольными в полном смысле слова) приходилось оказывать и нажим. Райком давил на нас, а мы на свой народ. Созывали митинги, призывая к записи в народное ополчение. Проводили собрания и беседы, наконец, составляли персональные списки, и я вместе с управляющим учреждения вызывал в кабинет партбюро для индивидуальных бесед. В этих беседах на моих глазах прошли сотни людей с самыми различными настроениями. Одни твердо и решительно соглашались вступить добровольцами в народное ополчение, другие нуждались в „обработке“, третьи виляли, четвертые демагогически заявляли: „По первому вызову через военкомат пойду защищать родину, а пока подожду“ или: „Если я буду нужен государству, то меня вызовет военкомат“ и т. п.

В этих, порой тягостных, разговорах „с глазу на глаз“, как на ладони, выявлялось действительное лицо каждого. Некоторые были психологически потрясены. Я применял различные способы: и индивидуальные беседы, и групповые, и повторные, лишь бы добиться максимального вступления в народное ополчение…»[494]