Добровольцы и ополченцы в военной организации Советского государства. 1917—1945 гг.

Еще один специфический недостаток отмечали представители комиссии армейского политотдела, проверявшие состояние 4-й Московской дивизии народного ополчения Куйбышевского района в августе 1941 г. Они считали нецелесообразным применение территориально-производственного принципа, поскольку такой подход, по их мнению, способствовал неформальным и панибратским отношениям между командирами и рядовым составом: «Например, батальон укомплектован из одного района, начальствующий состав в нем, который до армии был подчиненным на производстве теперешним бойцам, порождает панибратство и вследствие этого ослабляет общее состояние воинской дисциплины»[710]. Из ЛАНО также сообщали: «Много панибратства, и оно трудно изживается»; в подразделениях находятся рабочие одного цеха. Если один из них становится командиром, то «трудно отказаться от „Саши“, „Вани“, „Пети“…»[711]. Справедливости ради нужно сказать, что случаи панибратства, фамильярности, нарушения воинской субординации в связи с знакомством ополченцев в гражданской жизни в источниках встречаются не часто.

При всех недостатках, территориально-производственный принцип при комплектовании военизированных формирований применялся в течение всей войны. Он был тесно привязан к системе перераспределения материальных издержек на местном уровне, и, очевидно, иным способом делегировать районам и предприятиям затраты на формирование и текущее содержание «своих» народных подразделений было бы невозможно.

Место добровольчества в идеологии советского патриотизма

Идеологические обоснования добровольческого движения с первых дней Великой Отечественной войны росли из той же почвы, из которой с середины 1930-х гг. вел свои корни весь советский патриотизм. До войны это было эклектичное сочетание русского национализма и марксистского интернационализма, из которого постепенно на первый план выдвинулся концепт русского народа как «старшего брата в семье советских народов». Учреждение старшинства в семье советских народов – одна из главных предвоенных идеологических новаций, противоположная господствовавшему в 1920-х гг. тренду на политическую и культурную эмансипацию нерусских народов, осуществлявшуюся в счет «покаяния» русских за их недавнее колониальное прошлое. Этот смысловой зигзаг, немало удивлявший советских граждан, хорошо изучен в литературе[712].

В образе нового советского человека, патриота социалистического отечества, переплелись, с одной стороны, черты русского великодержавного доминирования, с другой – новейшей революционной традиции. C началом войны из первой взошли богатые всходы русской патриотики, выглядевшей вполне искренне и органично на фоне противостояния нацистской идеологии расового превосходства. Из второй в сильно выхолощенном виде брались подходящие революционные паттерны. Именно эти опорные элементы легли в основу пропаганды добровольческого и ополченческого движения.

Стержневой темой советской патриотической пропаганды начального периода войны стало трагическое положение на временно оккупированных территориях русского населения, а также украинцев, белорусов и всего славянства (и восточного, и западного) в целом. В значительной степени это обсуждение провоцировала расистская пропаганда нацистов, классифицировавшая народы СССР по степени их «расовой неполноценности». Русским и славянам в этой классификации отводилась низшая ступень. В первые же дни войны газетная тематика запестрила национально-патриотическими заголовками: «Гитлер – заклятый враг русского народа»; «Славянские народы в борьбе с фашистскими варварами»; «Русский народ уничтожит фашистскую гадину»; «Германский фашизм – душитель славянской культуры» и т. д.[713]

В этом контексте в военной пропаганде закономерно широким было обращение к историческим традициям Русской армии, тем более что с немцами ей приходилось сражаться не раз. Подходящий для пропагандистского использования символический нарратив, связанный с отражением иноземных нашествий, лежал на поверхности. Уже в первом официальном заявлении советского правительства от имени наркома иностранных дел В.М. Молотова по радио 22 июня 1941 г. были проведены четкие параллели между начавшейся войной с гитлеровской Германией и Отечественной войной 1812 г. В дни мобилизации на призывных пунктах по несколько раз в день демонстрировались кинокартины, проводились лекции и беседы «о военном прошлом русского народа, об Отечественной войне 1812 г., о походах Суворова…»[714].

Тон в пропаганде задало выступление по радио И.В. Сталина 3 июля 1941 г., полное исторических реминисценций, уходящих в глубину веков. Речь содержала патриотический призыв к «братьям и сестрам» ко «всенародной Отечественной войне против фашистских угнетателей», и в то же время она была почти лишена привычной социально-классовой риторики.