Добровольцы и ополченцы в военной организации Советского государства. 1917—1945 гг.

7 ноября 1941 г. в речи на военном параде на Красной площади Сталин благословил войска пантеоном русских полководцев: «Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков – Александра Невского, Дмитрия Донского, Кузьмы Минина, Дмитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова!»[715] Постепенно были учреждены ордена в честь большинства из перечисленных исторических персонажей. В перечне докладов и лекций для чтения в войсках, разосланных ГлавПУ РККА 14 ноября 1941 г., каждый из полководцев стал предметом отдельной беседы; кроме того, общая беседа была посвящена «героическому прошлому русского народа»[716]. Из военачальников новейшего времени упоминания удостоился полководец периода Первой мировой войны генерал А.А. Брусилов, принявший советскую власть и умерший своей смертью в Советском Союзе в 1926 г.

Тема добровольчества встроилась в русско-патриотическую пропаганду в форме дискурса о народном ополчении. Ополчение стало идеологической вывеской всего добровольческого движения, поскольку другой массовый тип военизированных формирований – истребительные батальоны НКВД – всегда формировался без особой огласки.

Возникновение народного ополчения на пропагандистском горизонте произошло не сразу. Вообще, нельзя сказать, что эта идея как-то незримо витала в воздухе и была органична проросшей за двадцать лет советской военно-патриотической традиции. Пожалуй, наоборот: идея свободной военной самоорганизации, лежащая в основе «исторического» ополчения (прежде всего ополчения 1612 г.), была уже основательно вытравлена из общественного сознания. Поэтому вплоть до выступления Сталина 3 июля никому из добровольцев, подававших заявления в военкоматы и парткомы, не приходило в голову требовать записать их в именно народное ополчение. Все стремились записаться в Красную армию или хотя бы в «боевые дружины»[717]. Слово «ополчение» не использовалось в публичном дискурсе. Более того, даже прослушав речь Сталина, в которой тема народного ополчения была подана общо и невнятно, многие люди поняли это как призыв вождя к записи добровольцами в Красную армию[718]. Другие собрались в «рабочее ополчение»[719], «тыловое ополчение»[720] или даже в «районные дивизии Красной армии», что бы это ни значило[721]. Иногда, правда, упоминалось и собственно народное ополчение[722]. Но о самом предназначении ополчения представление у граждан было весьма смутным[723].

Следует также сказать, что в межвоенный период в общественном сознании термины «ополчение», «ополченец» были изрядно дискредитированы и прочно ассоциировались с тыловым ополчением – фактически строительными частями, использовавшими принудительный труд так называемых «бывших людей» и «нетрудовых элементов» (кулаков, духовенства, бывших дворян, чиновников и т. п.), которые не подлежали призыву в боевые части РККА. Хотя еще в феврале 1937 г. Управление тылового ополчения РККА было преобразовано в Управление строительных частей РККА, негативная коннотация прочно вошла с сознание обывателя. Поэтому, когда летом 1941 г. разворачивалось народное ополчение, ведущие политзанятий на вопрос «Что такое народное ополчение?» могли ответить: «Это те люди, которые лишены избирательных прав и имеют судимость. Правительство призывает их укреплять тыл»[724]. Даже некоторые представители власти поначалу не могли уловить разницы между тыловым ополчением и народным ополчением[725]. Так что разъяснения населению сущности народного ополчения не были лишними.

Введение в общественный дискурс темы ополчения было, скорее всего, личной импровизацией Сталина, его реакцией на многочисленные сообщения с мест об инициативном создании отрядов, полков и даже – как в случае с Ленинградом[726] – армии добровольцев. Готовя свое обращение к гражданам, очевидно, он сам еще не вкладывал в термин «ополчение» конкретных смыслов и, главное, не определился с его предназначением – будет ли оно использоваться на линии фронта в бою с регулярными войсками врага или же станет резервной и охранной силой в тылу Красной армии. Пока что, как было показано выше, в распоряжении вождя был патриотический подъем народных масс и (как он думал) большой избыток людских ресурсов.

Не случайно первые газетные публикации в центральной и областной прессе, последовавшие за речью Сталина 3 июля, тоже были предельно обтекаемы, как и тезисы вождя. Внимание заострялось лишь на массовости отклика со стороны граждан, на необходимости «все подчинить нуждам фронта».