Добровольцы и ополченцы в военной организации Советского государства. 1917—1945 гг.

Для репрезентации боевых традиций революционной эпохи пропаганда опиралась на опыт красногвардейцев (в городах) и так называемых «красных партизан» (в сельской местности). Многие из них выступали застрельщиками добровольческих формирований – ополчения, рабочих, казачьих частей. Без их выступлений не обходился ни один митинг. Для революционных догматиков, каковым, например, был заместитель наркома обороны Е.А. Щаденко, именно эти категории революционных борцов были выразителями интересов современного добровольческого движения: «Ежедневно идет большой поток писем и ходатайств со стороны бывших красногвардейцев, красных партизан и других граждан, выражающих патриотические чувства и требования о немедленной отправке их на фронт и в тыл врага…» – докладывал он И.В. Сталину 3 сентября 1941 г.[747] Представителей «старых красных партизан» первоначально включали в состав региональных комиссий по формированию ополчения[748] – для того чтобы они служили примером и делились боевым опытом.

Действительно, выбирая паттерны социального поведения в ответ на начавшуюся войну, рабочие, не колеблясь, склонялись к революционному опыту старших товарищей. Например, в июле 1941 г. рабочие ленинградской фабрики им. Горького говорили: «Мы в цехе давно уже поговаривали о создании рабочих дружин, чтобы обучиться, как обучались в Гражданскую войну… Вот, организовали Красную гвардию. Теперь дай нам винтовку, пулемет, гранату…»[749] Военная самоорганизация рабочих – прямая отсылка к самому романтическому этапу истории большевистских вооруженных сил – периоду Красной гвардии 1917 г. и сменившей ее в начале 1918 г. Красной армии. Добровольность зачисления в отряды Красной гвардии в 1917 г., безусловно, принималась в расчет и ополченцами 1941 г. К выборности командиров, пришедшей из революционной эпохи, также повсеместно прибегали в Москве, Ленинграде и многих других городах при нехватке кадровых командиров. Правда, если в последующем военное ведомство присылало кадрового командира, то выборные командиры безропотно уступали им свое место.

В Ленинграде – «колыбели революции» и родине Красной гвардии – историческая связь ополчения с красногвардейским наследием оказалась наиболее крепкой. Она подчеркивалась и преемственностью организационных форм (производственный принцип комплектования), и символически (например, трем ленинградским дивизиям присвоили гвардейские наименования задолго до того, как возникла идея удостаивать ими наиболее отличившиеся части Красной армии). Упомянутый опыт выборности командиров здесь особенно казался перспективным, к тому же в ЛАНО был острейший дефицит командных кадров. «Мы должны помнить уроки Гражданской войны… – говорил на совещании с политработниками заведующий военным отделом ЛГК ВКП(б) А.И. Верхоглаз. – Пусть это будет рядовой боец, но, если он имеет сметку, его можно назначать на должность командира. Наша армия даст ряд новых командиров»[750]. При формировании в последней декаде августа 1941 г. ополчения второй волны – 77 рабочих батальонов для обороны городских кварталов – выборность командиров и политсостава всех звеньев путем открытого голосования всех бойцов, была принята как организационный принцип и одобрена Главнокомандующим Северо-Западным направлением маршалом Советского Союза К.Е. Ворошиловым и партийным руководителем города А.А. Ждановым[751]. Сталину даже пришлось пресечь «революционное творчество» ленинградских властей, запретив выборность командиров в рабочих батальонах («Это не правильно организационно и вредно политически»)[752], после чего их стали подбирать военкоматы.

В целом связь с революционными красногвардейскими корнями у городских ополчений 1941 г., безусловно, была живой и естественной. Она проявилась не только в риторике, но и в массе практических шагов, на низовом уровне повторявших революционный опыт. Пропаганда русских ополчений носила несколько ходульный характер и, судя по всему, глубоко не затрагивала души рабочих и служащих, записывавшихся в ополчение и в истребительные батальоны.

Разумеется, оба идеологических потока не могли в какой-то момент не сойтись воедино: «Ополченец оружье берет, / Как в году девятнадцатом выйдя в поход. / Как в великий двенадцатый год!»[753] В клятве (присяге) рабочих-ополченцев Московского тормозного завода им. Л.М. Кагановича все исторические вехи слились в континуум. «Русское народное ополчение в 1612 году разгромило польских интервентов, – говорилось в клятве. – Русская армия при поддержке народного ополчения разбила в 1812 году Наполеона. Героическая Красная армия, доблестный Военно-морской флот, отважные соколы сталинской авиации с помощью народного ополчения и сейчас разгромят врага…»[754] На местах этот базовый героический нарратив приумножался местным колоритом, например, историческими боевыми традициями донского или кубанского казачества[755], которые подверстывались под задачи текущего момента.